Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 28 – Миринэ Ли

И отраву не назвать мне чужой — совсем наоборот. Она почти как знакомое лицо в толпе, встречающее скрытной улыбкой. Или как маленькая караульная, берегущая мой карман, полный мрачных тайн. «Мы с тобой уже победили двоих мужчин», — нашептывала она на ухо. Да, это была «она», а не «он», ведь отрава — это, как говорится, женский путь: подлый, коварный, а значит, не мужской. Для меня, беспомощной, лишенной выбора и достоинства, это был единственный мыслимый метод. Когда руки, что должны защитить, выдавливают из тебя жизнь, совесть промолчит, если воспользуешься своими последними зубами. Боже мой, отрава — истинная демократия: ей все равно, кто ты, богатый или бедный, коммунист или капиталист, мужчина или женщина, — она забирает всех.

Несмотря на искушение, я не раскрыла свою личность Дженни и другим пленницам Дома. Как бы ни хотелось их спасти, я избегала привязанности. Не болтала с ними по пустякам. Отворачивалась от их умоляющих глаз или не обращала на них внимания. Я знала, что эти лица еще долго будут приходить во сне даже после того, как развеется гарь от пожара бомбежки. Я старалась не запоминать имен — знакомые двойные слоги, которые, если не уследить, будут сами слетать с языка. Ни одного имени, кроме, конечно, Дженни.

Казалось, Дженни, как и Ён Маль, вошла в мою жизнь благодаря каким-то силам вне моего контроля. Хотелось, чтобы ее ястребиные глаза — пугающие, но в то же время волнующие — всегда оставались и коварными, и полными света. Хотелось навсегда запомнить ее такой. И когда настал день — утро ежемесячного осмотра в городе; утро, когда я связала запястья всех женщин обманчивым узлом, что легко распустится, если несильно потянуть, утро, когда я сунула револьвер начальника в трусики Дженни — револьвер без одной пули, которая теперь засела между глаз спящего охранника, револьвер, поучала я, который надо выхватить, только когда грузовик замедлится на крутом серпантине в горах, и выстрелить в затылок водителю, как только Дженни и другие женщины высвободят руки из веревок; утро, когда я скормила водителю полуправду о том, будто начальник снова дрыхнет мертвецким сном; главное утро их, если повезет, единственной попытки побега, — я сделала с Дженни то, чего на самом деле не планировала: обняла. Притянула к себе и крепко сжала, украв капельку ее тепла, но и отдав немного своего, и теперь у меня была ее частичка, а у нее — моя. Я чувствовала, как нежно мурчит в моих объятиях ее острая грудная клетка. Мы не двигались. Пусть всего на миг, но горести мира не могли коснуться нас.

Самая главная трудность состояла в самом Доме. Даже без начальника, водителя и охранника Дом никуда не денется, а значит, и мы не сбежим от него, даже покинув его стены. Поэтому я тайком сливала топливо. Что угодно, что обожало огонь: бензин для грузовика, керосин для плиты, растирочный спирт из белого ящика доктора, даже вонючий алкоголь, который начальник прятал за кухонным шкафом. Взамен я подлила в бутылку мутную ядовитую жидкость, наполнила шприц морфином. Я чувствовала ироничную благодарность к врачам, к начальнику; как и многие рабы, я научилась носить личину недоумка, но при этом держать ушки на макушке, собирая знания хозяина по крошке. Как странно было в конце видеть безмятежное лицо начальника, поддавшегося вечному сну, такое непохожее на его обычное нервное выражение: вечно рыщущие большие глаза, готовность накинуться на убегающую мышь. Я подарила ему покой, который он так искал, но не мог обрести сам.