Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 29 – Миринэ Ли

Я как свои пять пальцев знала кровавые нежные кишки Дома под его толстой шкурой. Железно-серый фасад — это только поверхность, прячущая благоухающий деревянный каркас.

Если мы не можем выйти из Дома, размышляла я, может, заставить его уйти в себя?

И я тайком вводила украденную жидкость в его скелет, пронизывала каждую колонну, балку, каждый угол паркетных полов пронзительным запахом горючего — сладким и зловещим ароматом, от которого внутри Дома моя голова парила, будто у меня не было тела, и странная ухмылка кривила мои губы.

Можно было бы сбежать сразу. Но я медленно поднялась на гору позади Дома и скрылась в чаще. Там я провела в укрытии все утро, наблюдая.

Я видела биение крыл жар-птиц в зарешеченных окнах, видела, как они разогревались перед полетом. «Гори, детка, гори», — беззвучно двигались мои губы.

Какая красота. Какое наслаждение. Сжигать, видеть, как все тлеет, пропадает в пляске янтарных языков пламени, распаляющих друг друга все больше, видеть каждый их каприз. Все произошло куда быстрее, чем я представляла: сотни жгучих языков тянулись за решетки, облизывая, лаская стену, окрашивая темно-серый в пылающе-черный. Скоро, когда ветер сменил направление, дом испустил последнее дыхание, вскинув в мою сторону мерцающих светлячков, прекрасные остатки пламени, что щекотали мое лицо, оставляли пятнышки тьмы, которые я, скорее всего, никогда не смогу смыть. Нет, я буду носить их с гордостью. И вот поддались балки — с грохотом, с ревущими овациями. Я в последний раз приложила указательный палец под нос, вдыхая несмываемый запах керосина. Упиваясь его хмелем без остатка. Потом взглянула напоследок на осыпающиеся пасти, которые раньше были стальными окнами. Они-то, наверное, думали, что железные прутья навсегда скроют их грязные секреты. Они не знали, что впустили не того жучка — светлячка, коварную плутовку, что принесет им свет и перевернет весь их чертов Дом вверх дном.

Все-таки они были прекрасными рассказчиками. Заманили нас множеством историй.

Например, Су Ри пообещали выпустить ее отца: сказали, чтобы освободить его, арестованного за уклонение от налогов, которого он не совершал, ей надо всего лишь отработать два года в японской мастерской по пошиву сэннинбари^[15]. На Ми поманили образованием: лучшая в классе, но бедная как мышь, она решила, что такой шанс выпадает в жизни только раз, когда ей предложили оплатить учебу в старшей школе и колледже в обмен на два года труда на обувной фабрике. Чжа Ён поймали на карамель: она родилась невезучей четвертой дочерью в семье без сыновей и даже не задумалась, когда ее позвали на конфетную фабрику в Осаке: за ежедневный труд ей обещали отплатить не строгостью из-за ее пола, а кругленьким окладом и большим мешком карамели в придачу.

Мне обещали глаз.

Меня умаслили, заставив поверить, будто могут вернуть матери правый глаз. В лучшей современной больнице Токио и не такие чудеса творят, сказал офицер Киносита: милостивая империя исправит то, что натворил твой чосонский отец. Не скажу, что у меня не было подозрений, но мне отчаянно хотелось верить. После того как мой жестокий отец, оставив маму полуслепой из-за побоев, скончался от неожиданного пищевого отравления, ее здоровье резко пошло на спад. Из-за плохого зрения и головокружения она не могла работать на спичечной фабрике. Хуже того, через три месяца после кончины мужа мама обнаружила его прощальный подарок: растущее в ее животе семя. И пока дети моего возраста из богатых семей поступали в среднюю школу, мне приходилось заботиться о новорожденной сестре и подслеповатой матери. Но моего нескончаемого труда едва ли хватало, чтобы прокормиться. Поэтому, когда офицер Киносита явился с предложением — достойная зарплата и операция на глазу для моей матери в обмен на два года работы на текстильной фабрике в Нагое, — я согласилась, думая, что хуже все равно быть не может.