Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 51 – Миринэ Ли

Он отводит взгляд. Теперь он смотрит куда-то в правый угол, где расцветает пятно серой плесени. На его лице пусто. В этот раз я не могу его прочитать. Не знаю, то ли он сосредоточенно размышляет, то ли ему скучно. Но все равно продолжаю:

— Вернувшись на Север, я с радостью воссоединилась с мужем, которого не видела больше десяти лет. Это было лучшее время моей жизни. Наша жизнь в Пхеньяне. Тогда мы еще жили богато. Молодежь на улице еще была румяной и упитанной.

На глазах выступают слезы, вопреки моей воле. Я злюсь на себя. Сжимаю под столом кулаки. Чувствую, как ногти впиваются в ладони, оставляют отпечатки-полумесяцы. Укол боли, чтобы закрепиться в «здесь и сейчас». Он как будто заодно разбудил и Пака. Хотя тот по-прежнему молчит, его выдают глаза: радужки темнеют и круглеют, как у кота в ночи.

— Наверное, мы были слишком счастливы, а значит, глуповаты. Так бывает из-за переизбытка счастья. Ты расслабляешься, теряешь бдительность. Сейчас-то я понимаю, что было бы странно, если бы меня не заподозрили с самого начала. Как я могла быть такой слепой? Чтобы женщина взяла и так просто появилась после десяти лет отсутствия?

— И что им показалось самым подозрительным? — Пак спрашивает сухо. Он уже знает ответ. И хочет скорее довести разговор до цели.

— Конечно же, языки.

— А что с языками?

— Я знала английский. Хорошо на нем говорила.

— А раньше не могли.

— Нет, вообще. А еще японский. Я знала пару слов, но, когда вернулась, уже отлично и говорила, и читала.

— И как у вас обнаружили такие лингвистические познания?

— Наверное, это все мое тщеславие. Я тогда работала в пхеньянском магазине с иностранными товарами, которые могли покупать только высокопоставленные лица. И там я часто переводила на корейский иностранные руководства для покупателей. Думала, что и им помогаю, и безобидно хвастаюсь своей грамотностью. А кто-то, видимо, донес в Бовибу^[20]. Признаюсь, я была наивной. Или просто дурочкой.

Аэропорт. Место, где ты впервые увидела самолет. А еще место, где умерла твоя наивность. После этого ты перестала быть ребенком.

На Хесанском летном поле ты увидела первую публичную казнь^[21]. Тебе еще не было и одиннадцати.

Они проследили, чтобы казни увидел каждый ребенок. Так они учили — прививая страх и покорность.

Так странно было видеть смерть под солнцем. Среди бела дня, громко, как динамик с пропагандой.

К деревянным столбам были привязаны за голову, грудь и щиколотки двое молодых людей. Глаза им закрыли повязками. Одного арестовали за просмотр порнографии, американской, другого — за романтический фильм, контрабандой ввезенный из Южной Кореи. Обоих наказали одинаково — расстрелом.

Дали три залпа, целясь в веревки, удерживавшие тела у столбов. От первого залпа разнесло головы. От второго тела, еще привязанные за ноги, повалились вперед, словно просили прощения. От третьего трупы повалились на землю. Все произошло быстро. Розовый туман еще витал вокруг деревянных столбов, залитых теплой кровью.

В нормальном мире я бы закрыла тебе глаза.

Через пару месяцев тебе исполнилось одиннадцать. Ты объявила нам, какой хочешь подарок.

Велосипед. И точка, сказала ты.

Вместо велосипеда мы купили красные блестящие туфли. Ты рвала и метала.

— Ты хоть понимаешь, какая это редкость? — спросил папа.