Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 53 – Миринэ Ли

Еще я научила тебя плакать. С возрастом от детей ждут все большего рвения на «очищении жизни». Иногда урок кончается массовой истерикой, с воплями и слезами. Ученики от стыда проливают по слезинке, а потом начинают плакать навзрыд, часто падая на колени и раскачиваясь взад-вперед, колотя кулаками про полу. Тебе выдумать историю было проще, чем изобразить слезы. «Как я могу плакать от стыда, мам, если я его не чувствую?»

Каждую вторую пятницу ты приходила злая и раздосадованная, и в твоем голосе еще слышалась неудачная попытка расплакаться. Но я знала, что ты можешь плакать. Просто тебе нужно другое топливо. И я посоветовала пользоваться своим гневом:

— Задумайся обо всех тех, кто тебя злит, например о том большом задире, который бросил камень в твой велосипед, чтобы ты упала, а потом обозвал избалованной дурой. Превращай этот огонь в слезы, милая.

Еще я предложила биологический прием на случай, если не поможет психологический:

— Пригни голову и прикрой лицо ладонями, будто плачешь, но держи глаза раскрытыми и не моргай. Скоро их защиплет, хочешь ты или нет. Стоит пролить первую слезинку, остальные уже сами хлынут рекой. Сама увидишь.

Урок слез тебе в жизни пригодился, особенно позже, когда умер Великий Вождь, которого люди негласно считали бессмертным. Тогда всю страну охватила апокалиптическая истерика. Люди толпами стягивались к огромным бронзовым статуям Ким Ир Сена высотой с четырехэтажный дом, чтобы массово выплакать себе глаза. Под жарким июльским солнцем над асфальтом дрожало марево, от миллионов тел, корчащихся от скорби, исходила вонь. Многие падали в обморок. Кое-кто погиб. А инминбан за всем следил. Банчжан^[24] каждой рабочей бригады и класса записывал, как часто его подчиненные скорбели на людях, как именно плакали. Не плачешь — заигрываешь со смертью.

Сейчас я пишу этот дневник — или письмо, если угодно, — желтым. На прошлой неделе писала фиолетовым. На позапрошлой — красным. Когда я пожаловалась господину Паку на красный, на то, что мне уже осточертело видеть красные тексты, он все понял — и дал фиолетовый. Я опять пожаловалась и попросила обычный черный. Тогда он ответил своим мягким монотонным голосом, что пурпур — благородный цвет, цвет королей:

— Знаете, давным-давно естественные пурпурные красители были редкостью, поэтому ими пользовались только единицы, обладавшие высоким положением и большим богатством.

Он заявил, что этот образ исключительности сохранялся на протяжении истории, и в конце концов пурпурный цвет стал символом голубой крови. Я в ответ улыбнулась и сказала, что мне нравится его слушать. Вот только для меня фиолетовый — цвет голода, мертвых лиц и конечностей, наваленных у вокзала, на рыночных улицах Хесана.

Конечно, я знала, что Пак заговаривает мне зубы. Знала, что он дает фиолетовый только потому, что других не нашлось. Но он врал изящно, приукрашивая ответ байкой. Это мне в нем нравилось, как и его умение говорить. Поэтому, когда он принес фиолетовый восковой мелок, я стала писать им.

Да, это не карандаш. Он мягкий в отличие от карандаша, без острого кончика. Вместо графита — цветной воск, вместо дерева — тонкие узкие полосочки бумаги, которые надо поочередно отклеивать, вместо того чтобы точить. Что-то среднее между мелком и карандашом, придуман для детских раскрасок, но другого тут не дают. Ведь у меня в комнате не могло быть никаких колющих предметов — ручек, карандашей, вилок, даже деревянных палочек для еды. Видимо, они воображали, будто я, как какой-то Джеймс Бонд или Макгайвер, могу убить взрослого мужчину одним щелчком ручки. Хоть я, конечно, владела некоторыми видами оружия или могла отравить человека, если придется, такая грубая работа все-таки была не моей специальностью.