Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 68 – Миринэ Ли

Сон Ми — беженка из Северной Кореи, которая оказалась у нас на пороге.

Она прожила удивительную жизнь. Родилась в Хесане, одном из самых северных городов КНДР, на границе с Китаем. Она моложе меня, но повидала столько, что иному хватит на десять жизней: перенесла голод, который забрал половину населения в ее города; пережила тяжелый брак и стала матерью в подростковом возрасте; перевозила наркотики и была вынуждена заниматься проституцией. И все-таки не потеряла жажды жизни. В двадцать пять она решила бежать с родины — из самого тоталитарного и изолированного государства в мире.

Мне самым незаурядным в ней показалось спокойствие. Несмотря на все превратности судьбы, она сохраняла хладнокровие, чем-то даже напоминала вьетнамского монаха из шестидесятых, который оставался недвижим во время самосожжения^[34]. Я уже встречал похожую отрешенность у беженцев, но в конце концов все они срывались, чаще всего — из-за воспоминаний о своих любимых или из-за перенесенных и неизлечимых душевных травм.

Наверное, какая-то частичка меня влюбилась в нее уже в нашу первую встречу, хоть все остальные с этим и боролись: я сам себя испугался, испугался того, что воспользуюсь человеком, который зависит от моей помощи.

Она казалась древним призраком, запертым в теле молодой девушки, усталым путником, прихромавшим к нашей церкви. Пока она рассказывала свою историю, я разглядывал ее лицо. Вокруг глаз не было морщин, но взгляд был усталый, ровный и твердый, как у старика: море печали, но ни капли сожалений. Они не блуждали и не бегали, как у многих молодых людей, когда они признаются в своей слабости. Даже во время рассказа о самых тяжелых этапах своей жизни — годах, проведенных рядом с мужем-тираном, месяцах в китайском борделе — она смотрела спокойно и неустрашимо. И не заламывала нервно руки — они лежали у нее на коленях, словно полураскрытые лотосы. Мне нравилось, что она немногословна — говорила четко и просто, никогда не поддавалась желанию приукрасить. Я сразу почувствовал, что она честна. И полюбил ее деловой подход. Мне нравилось быть с ней. Ее тихое присутствие, вся ее жизнь вселяли приятное благоговение. Мы дали ей кров и работу в церкви, а уже скоро она стала моей помощницей.

Эме Адель сказал, что любовь, расцветающая в чрезмерно ярких обстоятельствах, не переживет осени однообразия, повседневности.

Так вдруг переезд в Южную Корею, попытка стать семьей стали и началом, и концом нашей совместной жизни.

После переезда в Сеул все было как положено: она больше не считалась незаконной беженкой, нашу любовь закрепили на бумаге, и мы стали родителями, а это — главный признак взрослой стабильной жизни.

Помню день, когда все началось — наша взрослая жизнь, жизнь, полная обязательств. Я сделал ей предложение, когда мы впервые встретились в Сеуле. Почти через четыре месяца после ее тайного переезда из Даляня, устроенного мной с помощью китайского перевозчика, с которым я работал много лет. И сразу на следующий день после того, как она прошла трехмесячные курсы в «Ханавоне» — Центре адаптации северокорейских беженцев. Я не сомневался в наших чувствах, но откладывал предложение до ее приезда в Сеул, где она уже была свободна принимать решение: я не хотел, чтобы она чувствовала себя обязанной соглашаться только потому, что нуждается в моей помощи.