Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 70 – Миринэ Ли

И прогулки — ее одинокое хобби. Когда-то и они мне казались прекрасными. В Шэньяне она, как только получила фальшивые китайские документы, стала регулярно выходить на долгие прогулки в местном парке, всегда с книгой в руках. На вопрос, куда она так часто пропадает после работы в церкви, она ответила, что любит побродить по старому рынку или по большому парку в нескольких километрах от нас. «У меня на родине девушкам так нельзя — просто гулять в одиночку». Она покраснела, а потом ее лицо озарилось улыбкой. Она сказала, что к тому же любит читать на солнце — хоть когда оно высоко в небе, хоть когда низко и оранжево висит над горизонтом. «А главное, это бесплатно», — добавила она. Я не удержался и уставился на нее, словно это редкое дикое животное, которое, как ты думал, не существует на самом деле. Книгой в ее руках было корейское издание «Открытого потолка» — полуавтобиографического романа Эме Аделя, моего любимого французского писателя. Я привез книгу с собой и держал у себя в кабинете, куда Сон Ми свободно входила, будучи моей помощницей. С колотящимся от волнения сердцем я спросил, понравился ли ей автор.

— Не фанатка, — ответила она с ходу, к моему удивлению и разочарованию. — Он проповедует, но сам по своим проповедям жить не может, да? — добавила она. — Кому это понимать, как не тебе — ты же сам священник.

Через неделю я спросил, можно ли мне с ней в парк Дунлинь. После недолгого колебания она согласилась. После того напряженного разговора об Эме Аделе мне было немного неспокойно. В мои студенческие годы на курсах французского в Корнелле, а также, скорее всего, во всех учебных заведениях уровня Лиги Плюща никто не смел критиковать Эме Аделя. Он был выдающимся европейским мыслителем второй половины двадцатого века, громил европейский колониализм, служил светочем движений за гражданские права, и особенно феминизма. У всех студентов французского были стикеры с черно-белыми фотографиями Аделя и его партнерши Сандрин Маро, с которой он, как известно, состоял в открытом браке. На той фотографии Адель и Маро лежали в постели, истощенные и полуголые, во время голодной забастовки, протестуя против Вьетнамской войны. Адель был богом и рок-звездой послевоенной философии; никому, даже профессорам, не хватало духу открыто осудить его в аудитории перед его разгневанными революционными последователями. «Адель и Маро освободили женщин от брака!» Многие студентки были готовы клеить эту цитату на бампер.

Но теперь, в парке, эта беженка с безмятежным выражением лица, не имевшая ни научной степени, ни родословной, заявляла: «Плюс их открытые отношения — это же просто ерунда, да?»

Я почувствовал, как меня одновременно наполняют и обида, и любовь к ней. Я спросил, почему она считает величайший философский брак века ложью. Она рассмеялась и ответила, что условия их союза устанавливала не Маро: «Это просто красивый повод Аделю спать с кем попало без последствий. — И подытожила: — Тащишь в постель любую, но всегда можешь вернуться к хранительнице очага. Не жизнь, а сказка, — так жили все короли и диктаторы. Разница только в том, что Аделя называли феминистом^[35]», — пробормотала она с легким презрением. Северокорейская прямота. Меня завораживало, что все это время ее голос оставался, как обычно, спокойным и размеренным, хотя слова кусали за живое. Их зубки впились мне в самое нутро, еще часами глодали мои чресла, прежде чем я наконец смог уснуть в ту ночь. В беспокойном сне я видел себя с ней, мои губы у нее между ног. На следующее утро в церкви мне было стыдно взглянуть ей в глаза: я-то думал, у такой женщины, как Сон Ми, учитывая, откуда она родом, не может быть мнения о метафизических вопросах — любых вопросах, не касавшихся выживания.