Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 73 – Миринэ Ли

В конце концов к смертной казни его привели не переходы границы. Его арестовала в том самом убежище тайная полиция, когда он доставал деньги из тайника. А наличные он прятал в рамах, за портретами Ким Ир Сена и его сына Ким Чен Ира. Чхолю казалось, это непревзойденный тайник — там бы никто не посмел шарить: любые изображения отца и сына считались священными, причинение им вреда приравнивалось к измене. Но когда ворвалась тайная полиция, Чхоль, открывая раму, выронил портрет Ким Чен Ына. Стекло разбилось, уголок порвался, отчего у верховного вождя появилась жуткая кривая ухмылка.

— Понимаете, — сказал Чхоль, — переход границы простить могут, но оскорбление Верховного главнокомандующего — нет.

«Никогда, особенно если ты совершеннолетний», — подумала Ми Хи. Кивнула, глядя на Чхоля. Их поколение выросло на историях о маленьких героях, спасавших священные портреты отца и сына из горящего дома или тонущего корабля, праведно рискуя жизнью.

Ми Хи задавалась вопросом, сможет ли быть такой же спокойной перед лицом смерти, как Чхоль. Как и многие другие северокорейцы, пережившие Голод, Ми Хи и Чхоль относились к смерти равнодушно — уже на нее насмотрелись. Но к своей Ми Хи не могла быть равнодушной. Одна мысль об этом — о том, что на следующий день тебя может не стать, — казалась невозможной, слишком чудовищной, чтобы даже вообразить. На вопрос, страшно ли ему, Чхоль тихо фыркнул:

— Меня ничто не проймет, госпожа. Я столько повидал, столько сделал — кажется, будто я уже прожил тысячу лет.

Он признал, что если бы мог выбирать, то предпочел бы не умирать.

— Но если и умру, то жалеть мне не о чем, — добавил он, пожимая плечами.

Чего он действительно боялся, так это голодной смерти — медленной, мучительной кончины, лишающей рассудка и человечности.

— А моя смерть будет быстрой, бах — и никакой боли, так что ничего страшного. К тому же я умру на сытый желудок, наевшись говяжьего бульона с настоящей гречишной лапшой. А не фальшивой, из кукурузных початков или соснового лыка. — Эти последние слова он проглотил с улыбкой. И все же у него на лице зависла тень печали, словно от неподвижного клуба сигаретного дыма.

Вторым вариантом была женщина, Пэ Сон Ми.

Высокая, худая. Лицо бледное, как бумага. Щенячьи глаза, уголки чуть опущены. Тонкие губы, но волевой подбородок.

Она была моложе Ми Хи, но выглядела намного старше.

В отличие от многословного Ким Чхоля, Пэ Сон Ми говорила с опаской. Выдавала свою жизнь по капле. Впрочем, как и Ким Чхоль, она много раз переходила корейско-китайскую границу, после чего ее арестовали и сослали в трудовой лагерь. Она продавала наркотики — бинду^[37], кристаллический мет.

— До этого я была обычной матерью, — произнесла она тихо, прибавив горькую улыбку.

Сон Ми никогда не плакала. Но каждый раз, когда упоминала сына, повисала долгая пауза. Говорила она медленно, голосом тихим и нежным, почти без интонации. Это зацепило Ми Хи. Когда история повисала на полуслове, словно, вспоминая, Сон Ми боролась с чувствами, у Ми Хи мучительно екало сердце. Из-за этой своей склонности Сон Ми получила еще четыре дня на то, чтобы рассказать о своей жизни перед казнью, тогда как у Чхоля был только один.

Как и Ми Хи, Сон Ми оказалась родом из Хеса- на — одного из самых северных городов, рядом с Китаем. Это было на руку Ми Хи: о родном городе ничего не придется учить и запоминать. Это экономило уйму времени. Сон Ми родилась в семье с низким сонбуном, ее выдали замуж за парня из семьи с высшим средним. Муж работал пропагандистом на радиостанции Хесана.