Книга Птенчик, страница 103 – Кэтрин Чиджи

— А как же монахини? — спросила я. — А сестра Бронислава? — Мне казалось, она никуда не денется — всегда будет срезать корочки с клубных сэндвичей электрическим ножом, вытирать накрытый клеенкой стол, поднимая солонки и перечницы в форме воинов-маори, а из витражей на лестнице на нее будут литься цветные лучи. Я представляла, как она сидит одна в келье с видом на кипарисовую живую изгородь и следит из окна за детьми на площадке.

— Они теперь в доме престарелых, — ответила мать Доми. — Их всего несколько человек осталось.

Потом она засобиралась уходить — подошла ее очередь украшать цветами церковь, надо было успеть срезать розы, пока не раскрылись.

— Храни вас Бог, — сказала она, так она всегда прощалась.

Во время процедуры я, кажется, ничего не чувствовала. Возможно, так и должно быть — не знаю. Помню, что все это время смотрела на плакат под потолком — мультяшный новозеландский пейзаж, а на нем подписи разными шрифтами. Было там слово ПЛЯЖ — большие округлые буквы песочного цвета; были ВОЛНЫ и ОБЛАКА. Приплюснутый ГОРИЗОНТ; УТЕС. Некоторые слова трудно было разобрать: СТРЕКОЗА, ЧАЙКА. Я лежала, слушая гул аппарата, потом, точно издалека — вжух! — как ветер, как волны.

Тут меня тряхнули за плечо и сказали, что все закончилось, все позади и разве меня не предупреждали, что это быстро — раз, и готово? Некоторые женщины хотят увидеть ткани, даже забрать с собой. Нет, спасибо, ответила я.

В тот вечер я ничем себя не выдала, и Доми не заподозрил. К тому времени мы были уже за свободный выбор, и я свой выбор сделала. Ему я так и не сказала.

Когда я забеременела Эммой, то все поняла еще до теста, хоть и принимала таблетки. Грудь ныла, все время клонило в сон, тошнота накатывала волнами — словно сидишь на заднем сиденье в душной машине и тебя подбрасывает на ухабах. Доми догадался, и на этот раз у меня просто-напросто не было сил скрывать.

— Боюсь, не справлюсь, — рыдала я. — Ну какая из меня мать?

— Куда ты денешься, — сказал Доми. — Ты хорошая, добрая. Я же вижу, как ты со Снежинкой ладишь.

— Подумаешь, кошка. И я ей хвост прищемила дверью.

— Она и не почувствовала.

Я покачала головой, не в силах сдержать слез.

— Я опасный человек. Ну какая из меня мать? Не все созданы для материнства.

— Это из-за миссис Прайс? — Он не давал мне отвести взгляд. — Да?

Да. Нет. Не только.

— Не вижу себя в роли матери.

— Давай посмотрим, — сказал Доми.

А потом родилась Эмма, и я ее сразу полюбила, и люблю. Слепо, яростно. Все за нее отдам.

Но больше детей заводить не собираюсь.

— Джастина! Джастина! Слышишь меня?

Мама звала с другого берега, махала белоснежной рукой. Я хотела ответить, но губы не слушались, язык был как каменный.

— Джастина! Слышишь, дружок?

Все превращалось в пену — и слова, и белая рука.

Крик чайки.

Голова сейчас лопнет.

Карие глаза напротив моих. Светлые волосы. Блестки на потолке. Я обложена золотистыми диванными подушками, как младенец, чтобы не упал с кровати.

Кровать широкая, темно-розовая.

От подушки пахнет жасмином, жимолостью и чем-то еще, крепким, терпким.

— Привет, соня, — сказала миссис Прайс.

— Здрасте.

— Как себя чувствуешь? — Она села поудобнее, провела рукой по моим волосам.

Меня передернуло.

— Бедная моя! Сильно ты, похоже, ударилась. — Она запустила пальцы мне в волосы, ища, где шишка, нет ли крови.