Книга Птенчик, страница 102 – Кэтрин Чиджи

Иногда Эмма спрашивает, не умру ли я молодой, как бабушка Крив. Нет, что ты, успокаиваю я, чувствую я себя прекрасно. А если что, каких только средств сейчас нет! Каких только способов лечения!

— Как думаешь, это и мне может передаться? — не унимается Эмма.

— Каких только средств сейчас нет! — повторяю я.

Перематываю назад — 1982-й, 1981-й, 1980-й, — ищу новости и некрологи, где бы упоминалась авария, но о мужчине с малолетней дочерью нигде ни слова. Пора, наверное, прекращать поиски, говорит вечером Доми, когда я возвращаюсь домой. Оставь это в прошлом, там ему место.

— Что оставь в прошлом? — встревает Эмма.

— Ничего, ушки на макушке.

— Это у тебя ушки на макушке!

— Нет, у тебя!

Отбежав в сторону, она включает музыку, чтобы показать нам новый танец.

— А мы в ваши годы народные танцы с монахинями разучивали, — говорит Доми.

Эмма смеется — вот скукотища! — и все же просит показать движения, напеть мелодию. Ни я, ни Доми толком не помним, смотрю на ютубе — и вот он, танец, в числе других забытых, и мы стараемся что-то изобразить.

Эмму я родила не от первой беременности. В первый раз мне было двадцать пять, до сих пор перед глазами тест с двумя полосками — белая дорога туда, куда меня вовсе не тянет. Неделю я ничего не предпринимала, скрывала от всех. Никаких перемен в себе я не чувствовала — ведь так? Ни тошноты, ни слабости. Жизнь вела прежнюю: на работу, с работы. Смотрела с Доми телевизор, приглашала отца на ужин. Выпивала бокал-другой вина. Я знала, что нужно сказать Доми, но сама не могла поверить. Мне казалось, это не ребенок, даже не возможность ребенка.

Мы с Доми, конечно, заводили речь о детях, он мечтал о них, а я говорила: может быть, когда-нибудь потом — но в глубине души не видела себя матерью.

— Сколько бы ты хотел детей? — спросила я, когда мы лежали рядом, а во мне делились невидимые клетки.

— Десять? Двенадцать?

Я толкнула его ногой.

— Ладно уж, парочку. Не знаю.

Наша кошка Снежинка начала топтаться по одеялу, цепляя когтями ткань, вытягивая нитки неровными петельками.

— Успеется еще, — сказала я.

Когда я делала второй тест, то ожидала, что он будет отрицательным, — но вот они, две полоски, темно-красные, словно крохотные язычки. Тест я завернула в туалетную бумагу, потом в газету и выбросила в мусорку на работе. Чувствовала я себя по-прежнему, ни намека на то, что происходит внутри. На другой день пошла к своему врачу и сказала, что хочу сделать прерывание.

Накануне процедуры позвонила мать Доми — я точно помню. Неоткуда ей знать, уверяла я себя, и все же во время разговора прислушивалась к намекам, подсказкам, и мне казалось, что прислушивается и она, стараясь уловить в моем голосе нотки раскаяния. Доми взял трубку на кухне, а я вторую, в спальне, и растянулась на постели — на той самой, которую мы делили с Доми, а его мать делала вид, будто не знает об этом.

— А у тебя как дела, Джастина? — спросила она, когда Доми закончил рассказ о своей овощной грядке, о том, как разрослась стручковая фасоль — настоящие джунгли.

— Отлично, — ответила я. — Все тружусь в местном совете, жду, что меня переведут в отдел надзора или договоров.

— А как папа?

— Как обычно.

— А знаете, наш старый монастырь продали, — сказала она. — Перевезли по частям в музей под открытым небом. Кое-кто из прихожан ездил смотреть, как его выгружают и собирают заново, но я просто не могла себя заставить, хоть убей.