Книга Птенчик, страница 108 – Кэтрин Чиджи

Я положила руку на бедро, повернулась вокруг себя — смотрю, а отец сидит, закрыв лицо руками, и его трясет.

— Простите, простите, — повторял он. — Она вылитая Бет.

Я вся покрылась гусиной кожей.

— Об этом я не подумала, — смутилась миссис Прайс. — Конечно, похожа. Конечно. — Она крепко обняла отца, сплетя пальцы, прижала его к себе. И кивком указала мне на дверь: вон отсюда.

У себя в спальне я сняла скользкое розовое бикини и оставила на полу, точно сброшенную кожу. Переоделась в старые тренировочные штаны и самую мешковатую из своих футболок, волосы собрала в школьный хвостик и вышла в коридор, прислушалась; миссис Прайс что-то говорила отцу ласковым голосом, но слов было не разобрать. Взяв лампу черного света, я пробралась в родительскую спальню и залезла в мамин шкаф.

— Что я видела у нее в запертой комнате? — спросила я.

Лепестки любимого папиного шиповника — Rosa Mundi, роза мира.

— Это я виновата в смерти Эми?

Раз… два… три… продано!

Я легла на родительскую кровать и набрала номер Доми. Ответила одна из сестер, я не поняла, которая из них:

— Эй, Домчик-гондончик! Твоя девушка звонит!

Трубку выхватила другая сестра:

— А знаешь, что у него пупок странный? На сосок похож!

Раскаты смеха, потом голос Доми на заднем плане:

— Заткнись, Диана! Заткнись! Отдай!

Трубка грохнулась на дощатый пол.

— Алло! — сказал Доми.

— Привет!

— А-а, привет.

— А ты думал, кто это?

— Что?

— Ну, сколько у тебя девушек?

— Нисколько. Не знаю.

— Не знаешь?

— Э-э…

— Можно к тебе?

— Сейчас?

— Да.

— Давай.

Сидя на прогретой солнцем веранде, мы листали его альбом с монетами: крохотные солнышки, миниатюрные полумесяцы. В спальне один из братьев, повалив другого на лопатки, вопил: “Ты должен принять Темную сторону! Только так ты сможешь спасти своих друзей!” Доми показал мне свое новое приобретение, датскую монету в две кроны, и я стала разглядывать ее под лупой. Щербинки, потертости — значит, монета была в обращении. Царапина поперек уха короля Кристиана, вмятина на щеке. В фокус попали и поры на моей коже, и бороздки на ногтях — тайный код моей руки. Слабость после приступа еще не прошла.

— Я пробралась в запертую комнату, — сказала я.

— Что? И ты молчала? — Он выхватил монету, лупу, пригвоздил меня взглядом. — Ну? Что там было?

— Все. Все. — Я рассказала ему про стада плюшевых зверей, про горы машинок, брелоков и расчесок, про коробку камешков и раковин с пляжа, про спортивное снаряжение, изюм, стеклянные шарики. Про ватных пчел и бабочек, про то, как мне удалось схватить шмеля. Про шторы из церкви. И во время рассказа будто что-то от меня ускользало. На подоконнике сидела белая кошка, глядя на птиц в саду и подрагивая хвостом, изнемогая от желания поохотиться.

Доми откинулся на стуле и присвистнул.

— Там не только наше, а намного больше.

— Намного больше. — Я закусила губу и расплакалась.

— Что с тобой? Джастина!

Я не могла сдержать слез, они хлынули ливнем — на монету в две кроны, на увеличительное стекло, на альбом с монетами, разложенными по стоимости. Сквозь слезы я видела, как два брата застыли на пороге веранды, потом молча вышли. Доми обнял меня за плечи худенькой рукой, я уткнулась в него и выплакалась вволю, зная, что оплакиваю Эми, и маму, и отца — и миссис Прайс, прекрасную миссис Прайс, которая меня выбрала, назвала своим птенчиком.