Книга Бей или беги, страница 31 – Рита Лурье

Томасин ломала голову над этой задачкой. Она невольно припомнила слова, сказанные Малкольмом в яме. Он выразил отвращение к ней из-за чумазого, неопрятного внешнего вида. Но теперь она была чистой и не пренебрегала возможностями поддерживать личную гигиену, доступными всем лагерным жителям. От нее не разило потом, страхом и чужой кровью.

Ночью она прижималась ухом к стене, слушая голоса в соседней камере, когда к Малкольму заявлялась очередная подруга. Томасин давно вычислила эту девушку и украдкой изучила ее днем. Восстановив образ в памяти, она сопоставила его с познаниями о самой себе. У той женщины были длинные волосы, которые она носила распущенными; пухлые губы с не то мечтательной, не то надменной улыбкой и куда более примечательная фигура, чем у маленькой охотницы. Она гадала: в этом ли дело?

В конце-концов, Томасин пришла к выводу, что есть только один способ разобраться.

Томасин знала, что девица приходит в одно и то же время. Об этом ее возвещал лязг ригеля замка в соседней двери. Часов у нее не было, да и пользоваться она ими не умела, но куда больше информативным для девушки был цвет неба в назначенный час. Гостья являлась после заката, когда гасли последние лучи солнца, и небо заливала густая, ночная синева. Томасин сидела в темноте, не зажигая лампы, чтобы экономить керосин, и напрягала слух. Глухой бетон поглощал все звуки, и ей приходилось потрудиться, чтобы различить шепот, дыхание и скрип койки. Она едва удерживала свою фантазию в узде, не позволяя себе представлять, чем именно заняты ее соседи. Возможно, она узнает, «когда вырастет». Или нет. Но, как оказалось, запретные вещи были до отвращения притягательными.

Томасин выскользнула из своей комнаты, подобно тени — бесшумная, легкая, почти растворившаяся во мгле коридора. В голову невольно лезли воспоминания о том, как после «Волчьей гонки» она также дожидалась возвращения Малкольма. Но сегодня шаги принадлежали не ему. Поступь была легкой и звонкой, стук каблуков рикошетил от стен, а следом за ним волочился и запах — сладкий, словно цветение лесных цветов. Никто в лагере больше не источал такого благоухания. Только эта женщина. Вблизи он стал особенно острым. Флер иллюзии рассеялся — он не имел ничего общего с природными ароматами леса, а имел химическое происхождение. Какие-то канувшие в лету человеческие ухищрения, в которых Томасин ничего не смыслила.

Она прижала лезвие к пульсирующей жилке на шее жертвы. Из-за разницы в росте не в ее пользу, маленькой охотнице пришлось балансировать на цыпочках. Положение было шатким, но в крови бурлил адреналин, и это придало ей решимости.

— Тихо, — приказала Томасин шепотом и дернула девушку за собой, к своей комнате.

— Чего тебе надо, дикарка? — ощерилась жертва. Охотничий нож у горла умерил ее спесь, и она позволила затолкать себя в соседнюю камеру. Томасин оттолкнула девицу от себя и приложила палец к губам, призывая ей молчать.

Женщина возвышалась над ней почти на голову и, даже загнанная в угол, чувствовала себя хозяйкой положения. Ее подбородок был поднят, а глаза изучали «похитительницу» с насмешливым любопытством.

— Ну? — сказала она и постучала себя пальцами по запястью в неизвестном Томасин жесте, — я, вообще-то, кое-куда тороплюсь.