Книга Ртуть, страница 79 – Калли Харт

Когда небо за окном начало темнеть, что было для меня удивительно и непривычно, наконец явился Рэнфис. Он выглядел усталым, но синяк под глазом и разбитая губа чудесным образом зажили за последние несколько часов. Остановившись в пустом дверном проеме, генерал окинул взглядом почти расчищенное нами помещение, покосился на ведро с заржавленными инструментами, которые я заботливо собрала, и озадаченно уставился на Кингфишера:

— Что происходит? Вы даже работать еще не начали?

— Да тут такой бардак был! – возмутилась я. Ему легко говорить – он не видел, в каком состоянии находилась кузница. Теперь-то она выглядела куда приличнее.

Кингфишер вздохнул. Воздух в помещении вдруг совсем остыл, сделался ледяным, а в углах начали клубиться неведомо откуда взявшиеся тени. Они, как подтеки краски, расползлись по стенам и полу, захватили ножки верстака, набросились на наковальню, поплыли вверх, стремительно распространяясь, пока не сгустились в монолитную непроглядную тьму. Кузница как будто превратилась в чернильный омут. Когда я сделала судорожный вдох, мне показалось, что черные тени проникли в горло и заполнили легкие. Даже в подземных туннелях, ветвящихся лабиринтом под Серебряным Городом, мрак не был таким абсолютным.

— О боги, – выдохнула я, – что случилось?

— Фишер, хватит уже, – проворчал Рэнфис.

Тьма исчезла, будто с меня сдернули покрывало. Кузница снова наполнилась меркнущим вечерним светом, и в ней теперь царил безупречный порядок. Окно было починено; в нем поблескивало чистое целое стекло. Разбитые колбы и пузырьки, валявшиеся до этого повсюду, исчезли. Большой очаг горна был идеально вычищен, красная кирпичная кладка выглядела как новенькая. На полках теснилось фантастическое разнообразие инструментов и сосудов, каких я в жизни не видела. Растения, завоевавшие почти всю территорию, остались, но были побеждены, укрощены, заключены в горшки и кадки, расставленные возле окна. И еще здесь стало тепло. Весь день я дрожала от холода так, что клацали зубы, и разгребала мусор онемевшими пальцами, а теперь – раз! – и потеплело?!

Я огляделась в поисках чего-нибудь тяжелого, чем можно было бы запустить в Кингфишера. Ближайшим оружием в зоне досягаемости оказался целый набор чистеньких, блестящих кузнечных щипцов. Я схватила те, что побольше, и замахнулась на чернокудрую сволочь:

— Мы весь день надрывались, вычищая эту конуру, а ты, значит, мог просто щелкнуть пальцами?! А как же вся эта хренотень про то, что магия – священный дар и ее можно использовать только в высших целях, или что ты там еще наплел?

— «В высших целях»? – Рэнфис закашлялся так, что это больше походило на задушенный смех. – Этот парень обычно не стесняется использовать свой священный дар для решения самых что ни на есть приземленных задач.

Я вперила в Кингфишера испепеляющий взгляд:

— Ты чудовище!

На его лице не отразилось и тени раскаяния. Он сгреб свои доспехи, подхватил меч и на пути к новенькой двери, плотно сидевшей в петлях, замедлил шаг, проходя мимо меня.

— Я просто хотел проверить, не боишься ли ты тяжелой работы, и честно предупредил тебя заранее: магия – это я, – шепнул мне Кингфишер, после чего исчез за дверью.

Следующим утром Эверлейн принесла мне завтрак – свежие фрукты и то, что она назвала «йогурт». Эти заморские деликатесы я вкушала впервые. Она тоже поела со мной за компанию, но все это время в комнате царило подавленное молчание. Мне хотелось расспросить подробнее о том, что я услышала от нее вчера в галерее. Она назвала Кингфишера братом. Кингфишер и Рэнфис тоже обращались друг к другу «брат», как принято у воинов, долго сражавшихся плечом к плечу, но Эверлейн определенно имела в виду нечто иное. Она употребила это слово в буквальном смысле, как если бы они с зеленоглазым отморозком были одной крови.