Книга Второй шанс для принцессы, страница 98 – Анна Морская

Я видела, как лицо отца исказилось от гнева, как побелели его пальцы, вцепившиеся в край стола. Но прежде чем он успел что‑либо сказать, я продолжила:

— И хочу, чтобы ты знал, что я ни в чем тебя не виню. Пускай даже тебе тоже мое прощение не нужно. Мы оба не выбирали родиться в правящей семье, и оба обязаны думать в первую очередь не о себе. Просто разошлись во мнении о том, что необходимо для блага Зендарии. Прости, что предпочла свой собственный выбор, а не послушно умерла во имя твоего представления о том, как будет правильно.

Мать, до этого молчавшая, наконец отмерла и встретилась со мной глазами. В них стояли слезы.

— Лорелин, родная, он правда знал, что отправляет тебя на верную смерть?

В груди все болезненно сжалось. В ее глазах стояла неподдельная боль, в интонации слышалась растерянность человека, только что узнавшего, что земля под ногами превратилась в зыбучий песок. И в этот момент я осознала: она не была частью замыслов отца.

Открытие ударило неожиданно остро и разлилось внутри глухим, щемящим теплом.

И в то же время мне подумалось: если даже она не знала правды, то насколько же одинок был отец в бремени принятого решения?

— Мама, — губы на мгновение онемели, отвыкшие произносить это слово. — Все в порядке. Я знаю, что он верил в то, что так нужно. А я, в конце концов, пускай вы лишили меня титула, все равно родилась и остаюсь урожденной принцессой Зендарии.

Беловолосый дияр шагнул к лежавшему бесчувственным мешком телу архисозидателя, прервав развернувшуюся семейную драму.

— Полагаю, у вас еще будет время все обсудить, — заметил он. — А сейчас предлагаю все‑таки выслушать эту скользкую крысу.

С этими словами Ноймарк улыбнулся так, что дрожь прошла по телу всех присутствующих, разве что кроме Кассиана.

Мы с Кассианом спокойно и даже равнодушно наблюдали за тем, как в Ноймарке проявляется исток. Родители и Геворг же к такому зрелищу оказались не готовы, но каждый по‑своему справился с подступившим ужасом.

Дияр, полностью потеряв интерес к окружающим, коснулся мертвого тела. Я с любопытством попыталась разглядеть, что происходит, потому как никогда не видела процесс со стороны.

Однако осталась разочарованной. Ноймарк просто держал жуткую ладонь, похожую на огромного паука, на груди того, что раньше было Тильсараном. Зонды, о которых я знала не понаслышке, оказалось, невозможно увидеть глазами.

Тело мертвого архисозидателя приподнялось резко, с сухим хрустом позвонков, будто сломанная кукла, которую дергают за невидимые нити. Его глаза распахнулись, и я почувствовала, как кровь стынет в жилах.

Отвратительно.

Они были мертвенно‑белыми, затянутые молочной пеленой, но в то же время — слишком ясными, слишком сфокусированными. Взгляд застыл на Ноймарке, и в нем не было ни узнавания, ни боли, не было ничего человеческого. Только пустота, от которой мороз шел по коже.

— Поясню: оно не живое. Не может ни думать, ни чувствовать, — гулко оповестил присутствующих дияр. — Однако мозг хранит все, что архисозидатель знал при жизни, — с этими словами он снова повернулся к трупу и со сталью в голосе спросил: — Расскажи, что ждало бы империю в том случае, если бы вам удалось воспользоваться возможностями дияра Конклава?

Мертвые губы шевельнулись будто с неохотой, одеревеневшие, а речь зазвучала очень невнятно, но вполне разборчиво: