Книга Узоры прошлого, страница 17 – Наташа Айверс

— Ну и кто же ты, Катя? — прошептала я, вглядываясь в отражение. — И почему я в твоей жизни… а не в своей?

В глубине души шевельнулось чувство неловкости — будто я не просто смотрю на чужое лицо, а вторгаюсь в чужую жизнь.

Я вернулась к двери, заперла её на крючок и направилась к шкафу — пора было переодеться, сбросить это тяжёлое, холодное платье, в котором и дышать трудно, и согреться невозможно. Створки скрипнули и легко распахнулись.

Внутри, на прочной деревянной перекладине, закреплённой вдоль задней стенки шкафа, висели добротные платья: плотная шерсть, гладкий ситец, тонкое сукно. Дорожные — с накидками и капюшонами. Повседневные — простые, но сшитые со вкусом. Нарядные — с затейливой вышивкой по подолу, с расшитыми серебром или бисером лифами. Пара бальных — с воздушными юбками из тонкой материи, явно сшитых на заказ, — выделялись даже среди прочих.

Всё было в идеальном порядке: ни заплат, ни стёртых рукавов, ни вытянутых нитей. Цвета — сдержанные, но благородные: бордовый, густой синий, охра, серо-зелёный, дымчато-лиловый… Это не был гардероб обнищавшей купчихи.

На верхней полке — несколько сложенных шалей, чепцы, воротнички, шляпки и капоры. От ткани тянуло лёгким, но отчётливым ароматом лаванды из-за душистых травяных мешочков, спрятанных между бельём.

Внизу, под аккуратно развешанными платьями, ровными рядами выстроилась обувь — не грубая, деревенская, а городская, добротная. Кожаные башмаки на низком каблуке, сапожки с высоким голенищем, пара ботинок из тонкой лайки, и даже лёгкие туфельки на узкой подошве — явно не для улицы, а для приёма гостей или, быть может, танцев. Вся обувь чистая, натёртая до мягкого блеска. Кое-где виднелись следы пчелиного воска — значит, обувь не только берегли, но и ухаживали за ней.

Убедившись в который раз, что дверь плотно заперта, я принялась переодеваться. Я с трудом расшнуровала платье — тяжёлое, с узкими рукавами и тугим лифом. Пришлось повозиться с завязками на спине: Екатерина, видимо, была не из тех, кто привык сам себя одевать и раздевать.

Следом пошёл корсет — выдохнув, я с облегчением сбросила его на пол. Затем — верхняя юбка, нижняя… И вот наконец, я осталась в одной длинной рубахе — льняной, без рукавов, доходящей почти до щиколоток.

Под ней — ничего не было: ни панталон, ни нижней сорочки. Я мысленно фыркнула. Стою, я значит, в одной рубахе — и с абсолютно голой пятой точкой в чужой спальне… Угораздило же попасть туда, где о панталонах, похоже, ещё и не слышали.

Поискав взглядом, я заметила у дальней стены, на низком столике, медный кувшин и умывальную чашу — фаянсовую, с простеньким синим узором по краю. Вода в кувшине оказалась прохладной, но я всё же налила немного в чашу. Рядом — сложенный кусок грубой ткани, что-то вроде полотенца.

Сняв рубаху, я быстро и основательно обтёрлась, смоченной в воде холстиной, вздрагивая от холода.

Тело моё было молодым, крепким, без дряблости, с тонкой талией и округлыми бёдрами. Но стоило чуть провести рукой по коже — и я заметила то, чего не видела в небольшом зеркальце: тонкие, белёсые полоски на боках, едва заметные при дневном свете.

Это были не ссадины и не следы от белья — это были растяжки. Я определённо рожала. Значит, всё-таки… я не мачеха, а — мать этим детям.