Книга Узоры прошлого, страница 19 – Наташа Айверс

Оставшийся список я просмотрела бегло — в основном, чтобы сориентироваться по ценам. По мере чтения я медленно обводила взглядом вещи вокруг: почти всё из приданого до сих пор здесь. Ковёр турецкий, шерстяной, три на пять аршинов — по описанию похож на тот, что лежит сейчас на полу в горнице. Икона Казанской Божией Матери в чеканном серебряном окладе, висела в красном углу, а перед ней — лампада, тлеющая ровным огоньком.

Разве что бюро в списке не было… да пивоварни. Может, у мужа, этого Степана Кузьмина, она уже и имелась — а может, он использовал три тысячи рублей моего приданого, чтобы её выкупить или на эти деньги и вовсе заложил своё дело.

И мне начинало казаться, что пивоварня скорее съедала средства, чем приносила их. Не зря же Екатерина Ивановна надевала простое платье, хватала детей за руки и отправлялась на пивоварню именно в день получки — «папеньку вызволять», как говорил Савелий. «Вы всё на папеньку кричите, а он смеётся», — всплыло в памяти. И от этого делалось совсем нехорошо.

В доме — одна Аксинья. А где остальная прислуга? Или им просто нечем платить? И лавка, которая вроде как при доме… тоже должна приносить доход. Но ничего подобного в бумагах я не увидела. И вот вопрос: если всё так плохо, почему бы не продать хотя бы часть приданого? Одни украшения — по ценам в описи — стоят немало. Да на эти серьги с рубинами можно полгода прожить, ни в чём себе не отказывая.

И всё же — не продали. Почему? Гордость? Глупость? Или пускали кому-то пыль в глаза?

Вернувшись к первой странице документа, я ещё раз внимательно перечитала мертику:

«…дочь купца Ивана Алексеевича Лебедева, Екатерина Ивановна, 1786 года от Рождества Христова, лета от роду восемнадцати…»

И чуть ниже:

«…Кузьмин Степан Григорьевич, купец второй гильдии, вдовец, 1750 года от Рождества Христова, лета от роду пятидесяти четырёх…»

— Боже мой, — прошептала я, — тебя выдали замуж в восемнадцать… за старика?..

Тридцать шесть лет разницы. И он теперь мой… муж?

Я провела ладонью по вспотевшему лбу. Ну и жизнь… Вляпалась, как говорится, на славу.

Перебирая бумаги, я раскладывала их по кучкам: документы, счета, письма, короткие записки — на клочках, будто в спешке оторванных от обёртки. Плотная, жёлтоватая бумага перемежалась с тонкой, почти прозрачной; кое-где — небрежные чернильные пятна, размазанные подписи, кривые строки.

А потом нашла я выписки из метрики о крещении детей. Все написаны размашистым, но вполне разборчивым почерком. Чернила местами поблекли, бумага пожелтела, но всё было читаемо.

— Иван Степанович… Марья Степановна… Тимофей… Савелий… — я шептала имена и даты рождений.

Иван — 1799 года. Марья — 1801-го. Оба — рождены до брака Екатерины с Кузьминым, заключённого в 1804 году.

В графе «родители» значилось:

«…купец второй гильдии Степан Григорьевич Кузьмин и супруга его, Прасковья Тимофеевна…»

Значит, Катя выходила за вдовца с двумя детьми. Ивану и Марье я мачеха, и, судя по всему… нерадивая.

А вот дальше — уже другая рука в записях и имя матери значится «…Екатерина Ивановна, законная супруга». Тимофей, 1805 года рождения и Савелий, 1809.

Я продолжала просматривать счета из лавки, пытаясь сориентироваться в ценах: соль — около полутора рублей за пуд, квас — в копейках, свечи — по восемь-девять штук за рубль. Иногда к записи добавлялось: «в долг», «в расчёт», «платить обещал в пяток». Были даже отметки: «жена приходила, просила отсрочку» или «детей послал, сам в отъезде».