Книга Узоры прошлого, страница 21 – Наташа Айверс

Я прикрыла глаза. Зачем такие усилия?

Праздничный торт, печенье, музыканты, свечи, вино… Всё ради одного-единственного вечера, который, по моим прикидкам, стоил столько, сколько семье хватило бы на месяц, а то и больше. Ради чего? Или ради кого?..

«Cherchez la femme», — вспомнилась мне старая фраза. Кажется, у Дюма. Ищите женщину — ту, ради которой мужчина решается на глупость, безумство… или преступление. В случае Екатерины Ивановны я решила искать мужчину, ради которого она устраивала чаепития, пускала пыль в глаза, тратила семейный бюджет и выставляла чужие картины под собственной подписью.

Я начала методично перебирать её вещи: обшаривала ящики комода, осматривала полки в шкафу, осторожно приподнимала сложенные платья, щупала складки ткани. За окном уже сгущались сумерки, и в горнице становилось всё темнее. Только лампада перед иконой горела, отбрасывая красноватые отблески на стены.

Наконец, под стопкой нижнего белья я нащупала узелок — платок, выцветший, местами потертый. Осторожно вытянула его наружу и развернула. Внутри лежала связка разноцветные конвертов, перевязанных старой, поблекшей лентой.

Я зажгла свечу, что стояла в медном подсвечнике на бюро. Пламя осветило комнату мягким, тёплым светом.

Слегка подрагивающими пальцами я развязала ленточку.

Не знаю, сколько времени я просидела неподвижно после того, как дочитала последнее письмо. Свеча догорала; в подсвечнике остался лишь низкий, неровный огарок, окружённый застывшими наплывами воска. Пламя едва колыхалось, то вытягиваясь в тонкий язычок, то оседая, отбрасывая на стены дрожащие, вытянутые тени.

Я сидела, опершись локтями на стол, и старалась уложить в памяти и в мыслях всё, что узнала о Екатерине Ивановне Лебедевой.

Мать её скончалась, вскоре после её рождения, и с первых дней девочка оказалась на попечении кормилицы — Аксиньи Тихоновны. Та, потерявшая собственного младенца, вложила в единственную дочь купца Лебедева всю материнскую теплоту и заботу, какие только остались в её сердце.

Екатерина росла в сытости и неге, окружённая вниманием и лаской, какой редко баловали детей в купеческих семьях. Отец потакал ей во всём: заказывал лучшие ткани на платья, привозил ленты с заморских ярмарок, держал при доме учителей. Один обучал её французской речи, другой — игре на клавикорде, третий — рисованию акварелью и миниатюрам, а грамоте и письму сызмальства наставляла её строгая, но терпеливая учительница, нанятая отцом из московских мещанок.

Среди писем, что я перебирала, встречались и отцовские записки, сопровождавшие подарки: индийский ситец с замысловатым рисунком, кружевную тесьму — последняя была в большой моде у молодых барышень, — сапожки из мягкой кожи, янтарные бусы, шкатулки с тайничками. Казалось, слова «нет» она и не знала — любое её желание исполнялось незамедлительно.

Даже после её замужества отец ещё исполнял дочерние просьбы: в одном из писем писал, что намерен прислать Аксинью в её новый дом к мужу, вдовцу с детьми. Мол, дочь его разлюбезная жалуется, будто ребятишки «своенравны и непослушны, требуют постоянного надзора», а нянька из надёжных и испытанных людей будет молодой хозяйке «великой подмогой».

Судя по письмам, батюшка лишь дважды решался отказать дочери. Первый раз — когда узнал, что она питает «нежную склонность» к учителю музыки, младшему сыну разорившегося дворянского рода. Молодой человек сей, обладая мягким голосом, учтивыми манерами и тонкой обходительностью, вскоре сумел расположить к себе юную Екатерину.