Книга Узоры прошлого, страница 26 – Наташа Айверс

Проходя мимо столовой на кухню, я замедлила шаг. На краю стола лежала газета, сложенная вчетверо. Я взяла её в руки — шероховатая, чуть жёсткая бумага, серая с желтоватым оттенком, с крошечными вкраплениями волокон древесины. Пахло свежей типографской краской — густой, маслянистой, с едва уловимой металлической ноткой, как от железных монет.

На развороте — крупный, строгий шрифт: «МОСКОВСКІЯ ВѢДОМОСТИ». Под заголовком — дата: «1815 года, марта 5 дня», пятница, и номер выпуска.

Дальше шёл плотный, убористо набранный текст: сверху — извлечения из высочайше объявленных распоряжений и сенатских публикаций; ниже — известия «из Вены» о ходе переговоров союзных держав, завершавших делёж европейских владений и утверждавших прочный порядок после войны с Бонапартом.

А следом — короткая заметка о пожаре в Замоскворечье: сгорели три лавки, погибла лошадь. Ни картинок, ни виньеток — лишь тонкие линии, отделяющие разделы. На последней полосе мелькали следующие объявления: «Продается два крестьянскихъ двора въ селеніи Подолино, по причинѣ отъѣзда помещицы», «Требуется кучеръ на карету господина Савина — жалованіе по уставу», «Чистыя мѣста подъ лавки сдаются въ торговой линіи — обращаться къ приказчику П. Федорову». Тут же сообщалось о привозе новой партии астраханского изюма и сахара, а также о продаже муки «Конфетной» «наипервейшего качества, чистой, белой, годной к выпечке куличей и белых хлебов» у купца Дударева. Попадались и объявления о беглых крестьянах: «Съ двора помещика Н. И. Горчакова сбѣжалъ крестьянинъ Петръ, тридцати лѣтъ, ростъ средній, волосы темныя, на щекѣ шрамъ. Кто приведетъ — получитъ награду». Завершало колонку известие о грядущей Московской ярмарке: «откроется въ первую недѣлю Апрѣля — ожидаются товары суконъ, шелковыхъ матерій, сахара, винъ и пряностей заморскихъ, утвари медной и железной; равно и диковинки: коралловыя ожерелья, фарфоръ китайскій и платье турецкаго шитья».

Я невольно задержала взгляд на дате: венчание было в 1804 году, мне тогда исполнилось восемнадцать… Сейчас — 1815-й. Выходит, в этом теле мне двадцать восемь — почти столько же, сколько и до… того как упала. Что ж, не худший вариант: хотя бы не придётся привыкать.

Я аккуратно свернула газету, положила на место и пошла на кухню, откуда доносился негромкий стук глиняной посуды и тихое шарканье по половицам.

Плотнее запахнув шаль, я глубоко вдохнула и решительно толкнула дверь.

Воздух на кухне ещё хранил тепло тлеющих в печи углей. В нос ударил кислый запах остывших щей и аромат ржаного хлеба. В животе предательски заурчало — только теперь я поняла, что давно голодна.

— Кто тут шастает? — раздался из полутьмы сонный голос.

Я обернулась: за столом сидела Аксинья, а перед ней белела холщовая рубаха. Она подшивала подол мелкими, крепкими стежками, щурясь и бормоча себе что-то под нос. Услышав мои шаги, она подняла голову, смерила меня строгим взглядом и проворчала:

— Так и знала. Опять себя голодом морите, Екатерина Ивановна. Я ведь стучала, звала к вечери — не отозвались.

Я остановилась и смотрела на неё: усталую, с глубокими морщинами у глаз, с натруженными, покрасневшими от работы пальцами. Женщину, на которую прежняя Екатерина когда-то свалила всё: и заботу о чужих детях мужа от первого брака, и о своих собственных. Старая кормилица держала дом, варила, стирала, лечила, трудилась сразу за троих слуг, которых молодая хозяйка разогнала, экономя копейку. И при всём том ещё и терпела её прихоти, бесконечные жалобы и капризы.