Книга Узоры прошлого, страница 71 – Наташа Айверс

— Гляну непременно, — кивнул Фролов.

Он отошёл к лавке, уже перешёптываясь с кем-то — слух пошёл мгновенно.

Мы двинулись дальше по рядам. Тут грели сбитень — пар от самоваров стоял золотистой дымкой, там торговали восковыми свечами, женщины выбирали платки — алые, с узорами, с бахромой.

Отовсюду слышалось:

— Полотна костромские, по полтине аршин!

— Пиво свежее, густое!

— Подходи, честной народ, не проходи мимо!

Люди торговались, спорили, кивали, крестились при расчётах. Отец, заметив мой взгляд, чуть улыбнулся:

— Что, дочка, первый раз видишь, как Москва купеческая живёт?

— Да, батюшка, — ответила я тихо.

— Эх, всё ты к знати просилась — о балах да театрах мечтала… А гляди — чем Москва держится: торгом да ремеслом.

Он огляделся и удовлетворённо кивнул:

— Вот и ладно. Весточка пошла. Завтра вся Пречистенка будет знать, что пивоварня на продажу.

Пока мы шли, отец здоровался с лавочниками, перекидывался словом с приказчиками. Слух и правда разнёсся мгновенно. Едва мы обошли два ряда, как уже двое других купцов — один из них, пивовар с Сыромятников, — подошли справиться о цене.

Мы остановились перекусить пирогом с капустой. Отец пил, грея ладони о кружку с горячим сбитнем, и переговаривался с каким-то приказчиком в кафтане с голубыми отворотами.

— Иван Алексеич, доброго здоровья! Сказывают, у вас варочный котёл на продажу?

— Сказывают верно, — ответил отец. — Вещь добротная, медь чистая, пайка новая. Сходи, погляди, пока не ушёл другому.

Когда тот удалился, отец усмехнулся, приглаживая бороду:

— Видишь, Катерина? Весточка быстрее «Ведомостей» бежит.

Пообедав, мы вышли на холод. Я села в бричку, укутавшись в платок и ещё долго оглядывалась на суету, на ряды, что гудели вокруг, как море.

Отец устроился рядом, поправив полог.

— Ну, поехали теперь к Яузе, — сказал он. — Поглядим ту землю.

— Что же за земля, батюшка? — спросила я.

— Участок неплохой. Близко к воде, дорога рядом. Смотря, кому в руки попадёт — можно и под ткацкое дело пустить, и под свечное. А то, глядишь, и под новые склады.

Бричка тронулась. Гостиный двор остался позади — гулкий, пахнущий дымом, хлебом и наполненный людским говором. Я сидела молча. Вот она — купеческая Москва моего отца. И, кажется, теперь немного и моя.

Когда мы миновали последние купеческие дома и выехали на дорогу, что вела к Яузе, речная сырость ударила в лицо. Издалека тянуло угольным дымом из чёрных фабричных труб, что торчали вдоль берега.

Хмурое облачное небо низко нависало. Но чем ближе мы подъезжали к воде, тем яснее я чувствовала… что-то вроде внутреннего трепета. То странное ощущение, когда понимаешь: место перед тобой возможно будет началом чего-то нового и только от тебя зависит, куда оно приведёт.

Отец велел Тимошке придержать лошадей.

— Вон, — коротко сказал он, указывая в сторону низкого тёсового забора. — Земля, о которой я тебе сказывал.

Лошадь фыркнула, выпустив в морозный воздух облачко пара. Я поправила шаль на плечах, плотнее запахнулась, чтобы не продуло, и спустилась на землю. Под каблуками сапог хрустнула тонкая корка наледи на смерзшейся земле.

Перед нами тянулся широкий, открытый участок, доходивший прямо до воды. На левом краю стоял сруб — вернее, то, что от него осталось: осевшая крыша, обугленные брёвна, почерневшие стены. Казалось, чуть посильнее налетит ветер и он рассыплется в труху. В воздухе стоял запах старой золы, а сквозь него едва уловимо проступал терпкий дух резеды, горькой марены и вязкой дубовой коры — выгоревших, но всё ещё узнаваемых.