Книга Узоры прошлого, страница 98 – Наташа Айверс

— Не по прихоти, — пояснила я, исправляясь. — А по умению. У кого что лучше выходит — за то и берись.

Меня наконец поняли и вскоре изба наполнилась не разговорами, а звуками работы: мягким шорохом ткани, сухим скрипом лавок, стуком ножниц по столу. Дело пошло.

Я раскрыла тетрадь для счёта товара. Пока я собиралась платить работницам понедельно — так выходило выгоднее, когда дело только вставало на ноги. Весной же, когда откроется красильня и работа в ней пойдёт полным ходом, я собиралась перевести артель на сдельный расчёт — за готовые комплекты. Тогда молодые и неопытные смогут также учиться делу, получая заработок.

Ближе к обеду я пошла проведать детей. Из сторожки и со двора то и дело доносился смех: малыши лепили снежки, катали чурбачки, и затевали возню у поленницы.

По моей просьбе Тимофей с радостью побежал ставить самовар. Когда колокол пробил два раза к обеду, работа остановилась. Агафья привела детей из сторожки, женщины усадили их рядом с собой, развязали узлы, достали принесённую снедь из дому.

Когда сын принёс самовар и водрузил его на рабочий стол, в избе на миг воцарилась неловкая тишина. Я пригласила женщин к столу, дети несмело потянулись следом.

Чай пили не все разом, а по нескольку человек. Ткани убрали на лавки, освободив место. Корзину с пирожками я поставила на стол и стала раздавать угощенье, которое с утра напекла Аксинья с помощницей.

За столом было тихо. Дети, прижавшись к матерям, ели чинно, не баловались, словно и сами чувствовали, насколько подобное чаепитие было необычно. Никто не засиживался: работницы допивали чай, крестились, кланялись, благодарили и расходились по местам.

Последняя группа ещё допивала, когда в избу вошёл отец. Он окинул взглядом стол с самоваром, женщин с детьми, рабочие лавки — и не сказав ни слова, только кивнул, будто всё увиденное укладывалось в привычный ему порядок.

Когда дети поели, Агафья собрала их и увела обратно в сторожку. Послеобеденный колокол ещё не звонил, а женщины уже убрали со стола, прибрали посуду и в избе зашуршала ткань. Без напоминаний, они сами вернулись к работе.

Отец прищурился, провожая взглядом самовар, который Тимофей тащил в сторожку.

— Чаепитие, ишь, удумала, — пробормотал он, наклонившись ко мне. — Веселее, поди, с пирогами-то. Только гляди — на угощениях и разориться недолго.

— Чай — за мой счёт каждый день, — ответила я. — А пироги только раз в неделю.

Отец усмехнулся.

— Гляди-ка… Теперь и мои, поди, самовара ждать начнут. — он помолчал, потом махнул рукой. — Да и ладно. Чай — не разорение. Поставим.

Он больше ничего не сказал, но его одобрительный хмык был для меня дороже слов.

Дело пошло дальше ладно и споро. Я принимала работу. У одних выходили ровные отрезы под рубахи и передники, у других — первые мелкие вещи: аккуратные, хоть и не без огрехов. Где шов ложился ровно и край был чисто подшит — я кивала и откладывала в сторону. А где ткань перекашивало или стежок «гулял» — возвращала обратно, без брани, на доработку.

Первые готовые куклы и одёжка к ним вызвали всеобщее оживление. Их передавали друг другу, рассматривали. Кто-то робко спросил, за сколько мы их продавать станем. Я прикинула вслух: тряпичная, простая, но ладная кукла без лица могла пойти по десять, а то и пятнадцать копеек. Не даром, но и не недосягаемая роскошь.