Книга Изгнанная с ребёнком. Попаданка, ты сможешь!, страница 63 – Анна Кривенко

Я застыла.

Прошлых инцидентов?

Каких?

Но спрашивать не стала. Сердце уже заныло предчувствием чего-то крайне неприятного. Я просто кивнула. Промолчать-то я, думаю, смогу. Но отчего всё вокруг вдруг выглядит таким мрачным, как перед бурей?

Мы спустились вниз. У подножия лестницы — сбор прислуги. Тимофей тоже стоял в холле, лицо каменное. Я шла последней, сжимая руки перед собой. Дарья крепко держала Колю за плечо. Тамара Павловна вдруг выскользнула из тени и, сияя, пронеслась мимо нас, чуть ли не бегом — спешила встретить дорогую «маменьку».

И тут отворилась входная дверь.

Порыв ветра. Скрип тяжёлых створок.

И в комнату вошла она.

Высокая, несмотря на возраст. Прямая, как копьё. В меховом воротнике, с острым подбородком и лицом, покрытым сеткой морщин. И взгляд — пронзающий, оценивающий, хищный.

Молчание.

Графиня Евдокия обвела нас всех прищуренным взглядом.

— Что ж… — протянула она медленно. — Не вижу радости на лицах!

Она шагнула вперед. Стук её каблуков эхом отозвался в высоких стенах холла.

А потом её глаза остановились на мне.

Я инстинктивно отступила на полшага, но уже было поздно. Старуха направилась в мою сторону, остановилась вплотную, и в тот же миг хлёсткая пощёчина обожгла мне щеку вместо приветствия. От неожиданности я пошатнулась и застыла, ошеломленно глядя на дурную женщину.

Все замерли вместе со мной…

Щека горела болью. Старуха с ненавистью процедила сквозь зубы:

— Где ты шлялась?

И, не дожидаясь ответа, резко развернулась и пошла прочь, оставляя за собой запах крепких духов и ещё более крепкого презрения. Я стояла, ошеломлённая. Лицо горело, но не только от удара — от унижения, от бессилия, от дикого, клокочущего внутри негодования: что это вообще было?

Тимофей несколько мгновений смотрел на меня исподлобья. Похоже, удар матери его ни капли не удивил и не тронул. Будто он знал, что она так поступит. Когда Евдокия миновала его, он равнодушно развернулся и пошёл следом за матерью. Как и Тамара Павловна, скользнувшая за ним почти с облегчением.

Мы остались одни — я, Дарья и Коля. Мальчик вцепился в юбку матери, его губы дрожали. Евдокия Осиповна даже не взглянула на него за всё это время. И честно говоря, это было к лучшему.

Дарья первая нарушила молчание. Она шагнула ко мне, положила ладонь на плечо — с осторожностью, как будто я могла разбиться.

— Прости её, — сказала она тихо. — Мать стара и неразумна. Я знаю, это вряд ли тебя утешит… но такая у меня мать.

Я смотрела на неё — и только теперь по-настоящему видела истинное лицо человека. Не просто аккуратно причёсанную аристократку в бледном платье, а человека с большим искренним сердцем. Женщину. Очень уставшую женщину. И Колю — её сына — я теперь видела по-другому. Он был из другого теста. Они оба. В этом гадюшнике они тоже жертвы…

Ближе к вечеру Дарья снова пришла ко мне. Я сразу поняла — что-то произошло. Лицо её было белым, почти прозрачным, в глазах — тревога, боль и какая-то затаённая вина.

— Что случилось? — спросила я, и она только отмахнулась:

— Это всегда так. Она… она не терпит несовершенства. Ей хотелось ещё одного сына, а родилась я. Вот в этом моя вина. Она не прощает. Не умеет.

Я смотрела на неё с изумлением.

— Если бы у меня, — добавила она глухо, — вместо Коли родилась дочка, она бы, наверное, отреклась бы от меня…