Книга Дети Хедина, страница 112 – Ник Перумов, Аркадий Шушпанов, Наталья Колесова, и др.

Сидели в комнате Василия Игнатьевича. Пили чай под суровыми взорами пожелтевших фотографий.

— И что вы думаете делать? – наконец не выдержал, спросил Мика. – Вот-вот начнут демонтировать рельсы. А если следовать логике ваших рассуждений, то, как только печать будет разомкнута, время начнет отматываться назад, в точку «окукливания». Пока мы разберемся, что к чему, пока объясним, что происходит, люди начнут исчезать!

— Знаешь, как у нас в провинции все делается. Хорошо, если завтра вовремя начнут, – словно нехотя отозвался Лазарев. – Хорошо ты сказал… про окукливание. Но до этого мы не доживем. Думаю, так и будет. Чем ближе к тому месту, где разомкнут линию путей, тем скорее начнут молодеть люди. А потом и… В месте разрыва год слетает приблизительно в секунды полторы-две. Так что при хорошем раскладе твое время в эпицентре, Миша, минута с четвертью. А мы с Люсенькой продержимся минуты три…

Лазарев замолчал, нахмурился, глядя не на собеседников – на выцветшее фото в темной рамке, что стояло у него на прикроватной тумбочке. Полноватый, невысокий мужчина за сорок в академическом пиджаке прижимал к себе лохматую псину неясной породы и ласково улыбался. От этой улыбки веяло кроткой добротой. Глаза за стеклами круглых очков тоже улыбались. И потому Михаил не сразу узнал в этом обаятельном толстяке профессора Ивана Грабисова. На форзацах монографий и сборников научных трудов Грабисов неизменно красовался в профиль: строго сведенные к переносице брови, внимательный, цепкий, устремленный в светлое будущее взгляд, суровая складка губ. Именно так должен был выглядеть борец невидимого фронта советской науки.

На фотографии Лазарева профессор был другим. И сразу становилось понятно, что такое фото мог сделать лишь самый преданный и близкий друг. Ему, спрятавшемуся за установленной на штативе верной «Сменой», улыбался Иван Грабисов своей редкой, кроткой улыбкой. И старик Лазарев не спускал тяжелого взгляда с этой улыбки.

— Минута с четвертью? – переспросил Михаил, стараясь смягчить резкость своего вопроса. – Вы говорите так уверенно… Вы полагаете, у меня будет минута с четвертью, чтобы, в случае чего, добраться до разрыва и закрыть его?

— У вас будет минута, – отрезал Лазарев. – Потому как на оставшуюся четверть придется период с восьми лет до рождения, а в этом возрасте вы едва ли будете годны для того, чтобы ворочать рельсы. И это в случае, если мы окажемся рядом с эпицентром в тот момент, когда они начнут работы. А если мы будем далеко, то уже до места можем добраться значительно моложе, чем нужно. В восьми метрах от разрыва я потерял десять лет за две с небольшим минуты…

Лазарев не смотрел на Михаила, но было видно – ждал его реакции.

— То есть как это? – возмутился Мика. – Что значит потерял десять лет? Когда? Какого…?

Но бабушка не позволила внуку высказать свое негодование, приложила палец к губам. И Михаил послушался, сдержал гнев. Но на старика смотрел уже без доброты, подозрительно и холодно. Мутил воду старый вагоновожатый. Или из ума выжил.

— Когда в прошлый раз хотели трамваи снимать, – ответил Лазарев, выдерживая тяжелый недоверчивый взгляд собеседника. – Тогда мы с Иваном тоже пришли к выводу, что без серьезных доказательств нам к городским властям и соваться нечего. А Ваня, он не чета нам с тобой, человек был с головой, многое видел, многое понимал. Это он перевел и расшифровал рисунок из книги. Это он придумал эксперимент провести и на пленку снимать.