Книга Дети Хедина, страница 113 – Ник Перумов, Аркадий Шушпанов, Наталья Колесова, и др.

Василий Игнатьевич вздохнул, взял с тумбочки рамку с фотографией, словно ища поддержки у ушедшего друга. Начал рассказывать. Михаил вцепился пальцами в деревянные подлокотники кресла, лишь бы не сбить рассказчика с нити повествования.

Как оказалось, тридцать с небольшим лет назад, еще когда во главе городской власти стоял покойный Влас Сергеевич Трубников, человек железный и суровый, решено было изменить рисунок трамвайных путей. Молодой и прыткий, едва из института, инженер представил Трубникову проект, который обещал городу немалые выгоды от устранения нескольких трамвайных линий и прокладки пары новых. Власу Сергеевичу молодой энтузиаст пришелся по душе, и он дал добро на реализацию проекта.

Радостный смельчак прибежал с новостью к своему старшему товарищу профессору Грабисову. Иван поднял тревогу. Юный инженер обвинил наставника в завистнических кознях, общественность встала на сторону молодости и азарта – на ту сторону, где издалека виднелась мощная фигура Власа Сергеевича. На стороне «противника прогресса» Ивана Грабисова остался лишь верный друг Вася Лазарев. Ему и доверил Иван съемку эксперимента.

— Не увидят – не поверят, – твердил он, пока устанавливали на треногу взятую в прокат кинокамеру «Кварц», пока заряжали бобину. – Так что ты, Вася, даже если что пойдет не так, не смей соваться! Бери пленку и к Трубникову.

Вася кивал, соглашаясь. Проверял аппарат. Рядом, привязанная к молодой осинке, тянула поводок, скулила и трясла лохматой широкой мордой Михрютка.

Иван вывинтил из земли поржавевшие болты, пару раз копнул, подвел под рельс домкрат. Вася сосредоточенно следил за ним через видоискатель «Кварца», на взмах руки нажал кнопку, камера ожила, в ее утробе зашуршала, заворочалась кинолента. Иван разомкнул «печать».

Казалось, ничего не изменилось. Не менялось секунду или две, Василий слышал только грохочущий в висках собственный пульс. Но уже через пару секунд стало заметно, что профессор Грабисов существенно помолодел. От его пятидесяти двух лет не осталось следа: ни благородной, по вискам вверх, седины, ни морщинок вокруг глаз и носа. Через полторы минуты над приподнятым рельсом стоял свежий, двадцатилетний Ваня Грабисов. Он подпрыгнул, пробуя вернувшиеся силы, махнул рукой: выключай, хватит.

Вася взмаха руки не видел – с удивлением рассматривал свои на глазах меняющиеся руки. Он тоже стал моложе. Не так, как Иван, но заметно. Уже забытая молодая резвость откликнулась в теле. Вася радостно похлопал себя по груди. Почуявшая оживление людей Михрютка в своей неуклюжей манере рванула вперед, высунув от полноты чувств язык. Деревце, изрядно истончавшее за последние полторы минуты, треснуло. И собака с радостным лаем бросилась к хозяину.

Грабисов крикнул «Держи!», принялся резво крутить ручку домкрата. Но не успел. Дурочке Михрютке едва исполнилось два года. Щенок утонул в высокой траве, не добравшись до трамвайной линии, и исчез. Грабисов продолжал крутить домкрат. Рельс медленно опускался. Лицо Ивана, все больше молодевшее, налилось вдруг бордовым, легли синюшные тени. Он схватился за ребра и упал, ткнувшись лицом в траву.

В ранней молодости частенько жаловался Ваня на сердце, а потом, видно, изросся. Кардиолог заверил, что все будет хорошо. Да только не знал, что приведется Ивану Грабисову вновь стать восемнадцатилетним. Сердце не выдержало.