Книга Наследство художника, страница 12 – Марина Серова

Мое сердце екнуло. «Дядюшка». Эмиль Кастальский.

— И проект провалился? — мягко спросила я.

— Не просто провалился. Его обнулили. Партнеры оказались кидалами, разрешения не согласовали, в итоге — долги, суды, замороженные активы. Сейчас он держится только за счет галереи «Вернисаж», которая приносит стабильный, но небольшой доход, и за счет… ну, вы понимаете. Есть оборот, который в балансе не светится. «Черный налик». Зарплаты в конвертах части сотрудникам, расчеты с мелкими поставщиками, минуя банк. Чтобы поддерживать видимость. Но долги растут. Банкротство — вопрос полугода — максимум года. Если только…

— Если только что? — не удержалась я.

Вадим посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Если только не случится чудо. Очень большое вливание капитала. Например, наследство богатого родственника.

Он произнес это так, будто высказал вслух общую, всем известную тайну. И в его глазах читалось не осуждение, а скорее жалость. Жалость к человеку, загнавшему себя в угол.

Я допила свой латте, оставила на столе аккуратный конверт с пятью тысячами и визитку с одноразовым номером телефона.

— Спасибо, Вадим. Если вспомните что-то еще… о партнерах, о структуре долгов, о том, куда именно уходили деньги «дядюшки», — буду признательна. Оценю отдельно.

Он кивнул, не глядя на конверт. Его мысли были уже далеко, вероятно, на сайтах по поиску работы.

Вот он, портрет не просто жулика, а загнанного зверя. Виктор Кастальский. Его жадность — это не спокойное желание приумножить. Это паника тонущего, хватающегося за соломинку. Он поставил не на ту лошадь, проиграл крупно и теперь отчаянно ищет способ отыграться. Наследство дяди для него — не бонус, не приятное дополнение к капиталу. Это единственный спасательный круг. Последний шанс избежать финансового и, что куда важнее, социального краха. Представь: весь город знает тебя как успешного, влиятельного бизнесмена. А потом — бац — банкротство, продажа активов с молотка, шепотки за спиной. Для такого нарцисса, каким его описывают, это смерть при жизни. Страх публичного унижения — вот его «эмоциональный диссонанс». И этот страх сильнее любой осторожности.

Мне нужно было еще одно подтверждение. Финансовое. Я вернулась в здание и, воспользовавшись моментом, когда секретарша отлучилась, зашла в пустую переговорку рядом с приемной. Через тонкую стенку доносились обрывки разговора. Женский голос, плаксивый:

— …но я уже третий месяц жду оплаты по этому акту! Мне обещали, что после получения денег по контракту с «Арт-Фондом»…

Мужской голос, раздраженный, вероятно, помощник Виктора:

— Марина Петровна, вы же понимаете ситуацию! Все зависло. Как только будут движения, мы вас сразу оповестим. «Арт-Фонд» задерживает перевод.

Ложь. Согласно данным Кири, которые уже начали свою магию, «Арт-Фонд» перечислил деньги две недели назад. Небольшую сумму, но факт. Значит, деньги где-то застряли. Или их уже нет.

Я вышла из здания тем же безмятежным шагом. Задание выполнено. Тень над Виктором Кастальским из подозрения превратилась в почти уверенность. У него был мотив. Сильный, отчаянный мотив. Была возможность. Но была ли улика?

Вернувшись в свою квартиру, я сбросила корпоративные доспехи, сменив их на удобные черные легинсы и просторную белую рубашку. Включила кофемашину «Веста» — сегодня она работала за троих — и расстелила на столе все свои записи. Передо мной была мозаика из обрывков: задержка зарплат, экономия на мелочах, неплатежи поставщикам, слухи о провальном проекте и потерянных инвестициях, включая возможные деньги дяди, «черный налик» для поддержания фасада, паника в глазах сотрудников.