Книга Наследство художника, страница 38 – Марина Серова

Дверь с тихим щелчком открылась. Я вошла в темный, пахнущий старым деревом и мятой для пола подъезд, поднялась по скрипучей лестнице на четвертый этаж. Дверь в квартиру номер девять была уже приоткрыта. Я постучала легко, два раза.

Дверь открыла она. Лидия Петровна Сомова. Ее внешность, как это часто бывает с женщинами, чья молодость и красота пришлись на конец прошлой, другой эпохи, — это была уже не красота, а архитектура. Высокий, открытый лоб, прямой, тонкий нос, губы, сложенные в привычную, сдержанную, даже немного строгую складку. Ей было далеко за пятьдесят, шестьдесят, возможно, но старость, кажется, подходила к ней с неожиданным уважением, не торопясь ломать основные линии, лишь прочерчивая их мягче, глубже. Простое, почти монашеское шерстяное платье темно-вишневого цвета, но безупречно, по-старомодному сшитое, сидевшее на ней так, как сидят только вещи, сшитые на заказ. И глаза — серые, чистые, глубокие, с таким невероятным, пугающим количеством прожитых и осмысленных в них лет, что становилось не по себе. В них не было ни любопытства к незнакомке, ни страха, ни ожидания. Была усталая, почти обреченная готовность. Как будто она ждала этого звонка, этих шагов по лестнице много лет и теперь наконец могла выдохнуть.

— Лидия Петровна? — Мой голос звучал тише и мягче обычного, потерял привычную металлическую остроту. — Татьяна Иванова. Спасибо, что нашли время меня принять.

— Я знала, что кто-то придет, — ответила она просто, без предисловий, отступая и пропуская меня в квартиру жестом, который не предполагал отказа. — Рано или поздно. После всего, что случилось. Чай будете? Морозный воздух с улицы, вы не замерзли?

— С большим удовольствием, — кивнула я, снимая пальто и аккуратно вешая его на скромную вешалку в прихожей, одновременно оглядываясь.

Квартира была маленькой, типичной для старого фонда: прихожая, отходящая в узкий коридор, из которого виднелись двери в ванную и на крохотную кухню. Но в этой тесноте чувствовалась не просто личность, а целая вселенная. Книжные стеллажи, забитые не бульварным чтивом, а солидными альбомами по искусству, монографиями, сборниками поэзии Серебряного века и шестидесятников. На стенах в простых деревянных рамках — не репродукции, а оригинальная графика, наброски тушью, акварельные этюды. Несколько работ в углу были подписаны четким почерком «Л. Сомова». И на одном из карандашных эскизов, сделанном с любовью и точностью, угадывался молодой, почти мальчишеский Эмиль Кастальский — угловатый, с горящими, слишком большими глазами и нервными руками, каким его не показывали ни одна официальная биография или парадный портрет.

Пока она хлопотала на крохотной кухне, доносился тихий звон посуды, я прошла в основную комнату — она же гостиная, она же, судя по мольберту в углу и столику с красками, мастерская. Комната была залита холодным утренним светом с востока. Никаких следов роскоши, но и никакой запущенности или бедствия. Чистота, строгий, почти аскетичный порядок, каждая книга, каждый тюбик с краской, каждая рама на своем, продуманном месте. Это был не музей и не склеп. Это было убежище. Убежище человека, который давно, сознательно свел весь огромный, шумный, болезненный внешний мир к нескольким стенам, полкам и холстам и нашел в этих границах достаточный, глубокий покой.