Книга Наследство художника, страница 39 – Марина Серова

Она вернулась с деревянным подносом: простой фаянсовый сервиз с мелким синим узором, маленький глиняный кувшинчик с медом, две чайные ложки. Мы сели у окна, за которым медленно, величаво плыли осенние, разорванные облака, окрашенные снизу первым розоватым светом.

— Вы расследуете дело о наследстве Эмиля, — сказала она, не спрашивая, а констатируя, как констатируют погоду. Ее голос был ровным, низким, без заметных эмоциональных перепадов. — Все они там что-то ищут. Виктор, Ольга, этот холодный Сергей. Деньги, бумажки, квадратные метры. Как будто в этом было его главное содержание.

— Я ищу не это, — ответила я, беря предложенную чашку. Чай был крепким, травяным, с легкой горчинкой полыни или еще чего-то. — Я пытаюсь понять, что он задумал в самом конце. Зачем нужна была вся эта… сложная, многоходовая конструкция с завещанием, с тайнами. Почему нельзя было оставить все просто, ясно, по закону.

Она посмотрела на меня долгим, оценивающим, проникающим взглядом. Я выдержала его, не опуская глаз, но и не пытаясь давить или провоцировать. Просто ждала, позволив тишине сделать свою работу.

— Потому что для него, Татьяна Иванова, ничего в этой жизни не было просто, — наконец произнесла она, отставляя свою чашку. — Особенно правда. Особенно его собственная правда. Он был до мозга костей убежден, что ее всегда, в любой момент, при любых обстоятельствах пытаются подменить, исказить, украсть или сломать. И в чем-то, увы, он был прав. Жизнь дала ему для этого достаточно оснований.

— Вы знали его… очень давно, — сказала я не как вопрос, а как принятие факта.

— С тех пор, как ему было двадцать два, а мне девятнадцать. — Она улыбнулась, но улыбка была грустной, ушедшей куда-то далеко в прошлое, к другим людям. — Это было до славы. До больших денег. До всей этой мишуры и брони, в которую он потом обрядился, как в доспехи, и уже почти не снимал. Он тогда был… другим. Уязвимым до боли. Очень безудержно талантливым и очень до слез несчастным. Такая комбинация редко приводит к добру.

— Почему несчастным? — спросила я мягко, почти шепотом.

Она отпила чаю, поставила чашку на блюдце с тихим, точным, хрустальным звоном. Ее пальцы, длинные, тонкие, с остатками краски в мелких морщинках, лежали на столе неподвижно.

— Его взяли из детского дома, когда ему было семь. Приемные родители — люди очень обеспеченные, из старой тарасовской, дореволюционной по корням интеллигенции. Они искренне хотели сделать из него «своего». Отучить от уличных привычек, вбить в голову французский и историю искусств, привить манеры, вырастить идеального, образованного сына, продолжателя фамилии. А он… он всегда, с самого первого дня, чувствовал себя самозванцем. Как будто его подменили. Как будто настоящего, того, уличного мальчишку, оставили там, в казенном доме с казенным запахом, а здесь, в этом богатом доме с паркетом и книгами, живет и старается чья-то тщательно, но неидеально сделанная копия. Эта мысль, это чувство съедало его изнутри. Он был благодарен, но ненавидел эту благодарность. Любил их, но стыдился этой любви, потому что считал ее недостойной, неискренней.

Искусство было для него тогда не призванием, а единственным возможным способом доказать самому себе и всем остальным, что он — настоящий, — продолжала Лидия Петровна, глядя не на меня, а куда-то в пространство между нами, где витали призраки прошлого. — Что его дар, его талант — не подделка, не часть этого красивого фасада, а что-то его собственное, выстраданное, настоящее. И тогда, на самом первом серьезном выходе в свет, случилось то, что сломало его окончательно и навсегда определило все, что было потом.