Книга Наследство художника, страница 40 – Марина Серова

Она замолчала, и ее взгляд ушел в окно, в серое небо. Пальцы ее слегка, почти незаметно сжали край стола, будто ища опору.

— Его картину… подменили, — сказала я тихо, не как вопрос, а как догадку, почти не ожидая, что угадаю с первого раза.

Лидия Петровна резко, болезненно кивнула, словно ей было физически больно даже произносить эти слова вслух.

— Да. В ночь перед его первой большой персональной выставкой в только что открывшемся городском выставочном зале. Кто-то из «доброжелателей», из тех самых людей из мира искусства, которые считали его работу слишком мрачной, слишком личной, слишком обнаженной, невыставочной, не соответствующей моменту. Ее сняли и заменили на какую-то сладкую, безвкусную, абсолютно безликую мазню. Пасторальный пейзаж с березками и речкой, который мог нарисовать любой выпускник худграфа. Когда он пришел утром на открытие, еще полный надежд и адреналина, и увидел на стене вместо своего «Воскресения» эту… эту пародию… — Она на секунду закрыла глаза. — Он не закричал. Не устроил скандала. Он подошел к картине, медленно, как во сне, взял со столика нож для торта и разрезал холст сверху донизу. Один резкий, чистый разрез. Потом развернулся и ушел. Больше на той выставке он не появился никогда.

— И что было потом? — спросила я после долгой паузы, когда тишина в комнате стала почти осязаемой.

— Потом был скандал в местной прессе. Его осмеяли в газетах. Назвали неудачником, истериком, человеком не от мира сего. Никто, ни один критик, ни один коллега не поверил, что картину подменили. Все решили, что он просто не выдержал предвернисажного напряжения, усомнился в своем детище и в припадке безумия уничтожил свою же неудачную работу. Это был второй, окончательный, публичный акт подмены. Подменили не только картину — подменили правду о нем, о его поступке, о его мотивах. С тех пор он… изменился окончательно. Закрылся наглухо. Построил вокруг себя высокую, толстую, неприступную стену сарказма, высокомерия и денег. И начал мстить. Не конкретным людям — их он, возможно, даже не помнил. А всему миру, который, как он теперь знал, намеренно, системно отказывался видеть правду, предпочитая удобные, красивые подделки.

Теперь ментальная картина складывалась полностью, обретая страшную логичную завершенность. Все его последующие оглушительные успехи, его публичная мизантропия, его сложные, многослойные, зашифрованные работы, его любовь к головоломкам, мистификациям, двойному дну — все это была не причуда гения, а одна большая, глобальная система психологической защиты. И мести. Холодной, изощренной мести миру, который дважды его предал: в детстве, подменив его прошлое и личность, и в молодости, подменив его искусство и правду о нем.

— Его последняя воля… — медленно, осторожно начала я, собирая мысли. — Эта вся игра с завещанием, с исчезновением… Это тоже часть этой… этой большой мести?

Лидия Петровна посмотрела на меня, и в ее серых, мудрых глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на понимание, даже на слабое, печальное уважение.

— Это не месть, — поправила она меня тихо, но твердо. — Это… финальная проверка. Он всегда, всю жизнь проверял людей. Насколько они готовы видеть не то, что лежит на поверхности, а то, что спрятано в глубине, в тенях, между строк. Насколько они достойны его правды, его настоящего «я», которое он так яростно охранял. То завещание, которое все теперь так лихорадочно ищут… — Она чуть помедлила, выбирая слова. — Я не знаю, где оно. Искренне не знаю. Но я знаю одно: если он его спрятал, — а он наверняка спрятал, — то не в банковском сейфе и не в папке у нотариуса. Он спрятал его там, где для него было самое главное, самое святое и самое уязвимое. Там, где его, по его мнению, не могли подменить или опошлить.