Книга Наследство художника, страница 43 – Марина Серова

Я проглотила эспрессо залпом, ощутив горький удар по горлу, взяла ключи и портфель из мягкой поношенной кожи — не пустой, а с блокнотом, диктофоном и папкой внутри, для солидности, — и вышла. На улице пахло осенью — влажной землей, дымом из далеких труб и этой особой предзимней прохладой, которая щиплет щеки.

Местом встречи Вера предложила сквер у краеведческого музея. Нейтральная, публичная, но не шумная территория. Я села в свою синюю BMW и включила навигатор, хотя дорогу знала прекрасно. Мне нужно было занять руки, создать иллюзию контроля. Пока ехала через спящий еще Тарасов, продумывала тактику. Не давить. Не перебивать. Дать ей выговориться. Ловить не столько слова, сколько паузы между ними. Смотреть на руки, на мимику. Искать момент, когда защита даст трещину.

Осеннее солнце, бледное и жидкое, слабо грело, листья под ногами шуршали сухо и печально, когда я вышла из машины и направилась к скверу. Музей — старинное помпезное здание с колоннами — дремал в утренней дымке. Сквер перед ним был пустынен: пара пенсионеров на дальней скамейке, женщина с коляской у фонтана, который уже не работал.

Я пришла на пятнадцать минут раньше, выбрала скамейку с хорошим обзором, откуда виден был и вход в сквер, и подход от остановки, и села, положив портфель рядом. Сидела, наблюдала за голубями, сновавшими у ног в поисках крошек, и за редкими прохожими и давала себе последние установки. Она боится. Она чувствует вину. Она согласилась на встречу не из любви к правде, а потому что ее достало бремя. Моя задача — стать тем, кому можно это бремя передать. Аккуратно. Без резких движений.

Она появилась точно в назначенное время. Со стороны музея, не торопясь, как призрак из прошлого. Женщина лет сорока, может, чуть больше, но возраст был вторичен — первична была усталость. Одежда — простая, практичная, темных цветов, будто она до сих пор носила траур по чему-то большему, чем человек. Пальто старого, но добротного покроя, из плотного серого драпа, сумка через плечо, в руках — плотная папка с завязками, которую она прижимала к груди, как щит. Она двигалась с какой-то усталой грацией, будто каждое движение давалось ей с усилием, будто она тащила на спине невидимый груз.

Когда она подошла ближе, я увидела ее лицо. Усталое. Не от недосыпа, а от долгого несения тяжести, которую нельзя было ни с кем разделить. Лицо было некрасивым и прекрасным одновременно — тонкие губы, прямой нос, высокий лоб, на котором легла глубокая складка озабоченности. Глаза серые, прозрачные, как осеннее небо. Лицо хранителя. Или тюремщика. Она дышала ровно, но в каждом вздохе читалось напряжение.

Я встала ей навстречу, не улыбаясь широко, а лишь слегка склонив голову, ровно настолько, чтобы обозначить уважение, но не подобострастие.

— Вера? — спросила я тихо, чтобы не спугнуть.

— Да. — Ее голос был тихим, но не дрожал. Он был плоским, как поверхность озера перед бурей. — Вы именно такой и представлялись. — Она сделала крошечную паузу. — По описанию Лидии.

Я кивнула, позволяя легкой понимающей улыбке тронуть уголки губ.

— Надеюсь, она не слишком вас напугала, — заметила я, стараясь сделать голос теплее, но без фамильярности.

— Напротив. — Вера перевела взгляд с меня на скамейку, будто оценивая, безопасно ли садиться. — Она сказала, что вы… понимаете.