Книга Наследство художника, страница 45 – Марина Серова

Вот оно. Первое прямое подтверждение. Не догадка, не логический вывод, а свидетельское показание. Внутри у меня все замерло в холодном, торжествующем ожидании. Но внешне я лишь слегка наклонилась вперед, демонстрируя полную вовлеченность, и мягко спросила:

— И вы… согласились? Нашли исполнителя?

Она опустила голову, и ее седые пряди упали на щеки, скрывая выражение лица.

— Да, — прошептала она. — Не сразу. Я пыталась отговорить. Говорила, что это опасно, что это… противозаконно, что могут быть проблемы. Он посмотрел на меня — помните тот его взгляд, проникающий прямо в душу? — и сказал: «Закон — это то, что спасает душу или хоронит ее? Я хочу спасти то, что создал. А они хотят похоронить. Чей закон выше?» Я не нашлась что ответить. И потом… потом он взял мою руку и сказал: «Вера, ты единственная, кто не пытался меня использовать. Помоги мне поставить последнюю точку. Правильную точку».

Она выдохнула, и из ее груди вырвался звук, похожий на стон.

— И я нашла человека. Старого гравера Федора Игнатьевича, который когда-то делал для него офорты, печатал экслибрисы. Он уже лет двадцать как на пенсии, жил в деревне под Покровском. Он умел работать с бумагой, со шрифтами, с печатями… Я привезла ему образцы бланков, оттиски старой печати Эмиля Борисовича, образцы его подписи. Федор Игнатьевич сделал. Идеально. Даже я, зная, что это фальшивка, не могла отличить ее от настоящего документа. Он сказал: «Для такой работы нужна не рука, а совесть. Моя чиста. Я делаю это для него».

— И этот документ был помещен в сейф? — уточнила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, как констатация факта. — Тот, что в доме?

— Да. Эмиль Борисович положил его туда сам. На самом видном месте, поверх других бумаг. И сказал мне, уже улыбаясь этой своей странной, грустной улыбкой: «Когда меня не станет и они начнут ломать головы, кто-то обязательно полезет туда. Скорее всего, Виктор. У него нос, как у гончей, чует, где плохо лежит. И он украдет эту бумажку. И будет думать, что выиграл». Он… он почти смеялся, когда говорил это. Как ребенок, который приготовил ловушку для вора и ждет, когда тот в нее угодит.

Теперь картина была полной. Не просто травма, не просто месть. Это была сложная, многоходовая инсценировка, режиссура с того света. Кастальский не просто прятал истинную волю. Он создавал спектакль, в котором жадные родственники, сами того не ведая, играли роли, написанные для них заранее. Виктор — роль вора, который крадет фальшивку. Остальные — роль статистов, которые дерутся за эту фальшивку. А настоящее действие должно было развернуться где-то в стороне, без их участия, для тех, кто способен увидеть суть.

— И что было дальше? — спросила я, хотя догадывалась. — После его смерти?

— Все произошло, как он и предсказал. — В голосе Веры прозвучала горечь, смешанная с ужасом, как будто она до сих пор не могла поверить в эту мистическую точность. — На второй день, когда тело еще не остыло, Виктор приехал в дом с каким-то своим юристом, этаким надутым индюком в дорогом костюме. Они ходили по комнатам, что-то проверяли, составляли опись. И сейф… его вскрыли. Я не видела, как он забрал документ, но я знаю, что это был он. Больше некому. Я видела, как он вышел из кабинета — лицо сияющее, будто выиграл в лотерею. А через день он уже начал строить из себя полноправного наследника, хотя по той бумаге… там были условия, которые он, наверное, даже не читал. Он видел только свою фамилию и цифры и думал, что все теперь его. Что он перехитрил всех.