Книга Наследство художника, страница 55 – Марина Серова

Мой мозг, настроенный на их язык, мгновенно выдал расшифровку. Беспокойство, тревога, нервозность, ожидание резких, неконтролируемых перемен. Общая трактовка сложилась в моей голове мгновенно, ясной и недвусмысленной формулой: «Отвлечение и блеф». Виктор действовал поспешно, его атака была незрелой, основанной на иллюзиях контроля и собственного могущества. Он пытался грубой силой завершить мое расследование, создав видимость юридической мощи, но на самом деле испытывал глубинную тревогу и слепо надеялся, что этот шум, эта бумажная буря собьет меня с толку, заставит отступить. Это было искушение — поддаться панике, уйти в глухую оборону, зарыться в бумаги. Но кости указывали четко: его сила призрачна, его уверенность — ширма.

Я убрала кости обратно в мешочек с чувством прилива холодной, почти стальной уверенности. Они никогда не давали мне конкретных фактов: не называли имен, не указывали адреса, не диктовали пароли. Но они безошибочно, как самый точный в мире детектор лжи, диагностировали мотивацию, вскрывали истинные намерения, как скальпель вскрывает гнойник. Моя вера в них была непоколебима, иррациональна и абсолютна, как вера сапера в свой миноискатель. Пистолет «Макарова» мог дать осечку, юридические кодексы — трактоваться двояко, люди — предавать, но эти три двенадцатигранных кости были единственной незыблемой константой в моем мире, сплошь состоящем из лжи, полутонов и предательства. Они были моей внутренней, духовной системой наведения.

Теперь, с кристальным пониманием мотива Виктора, можно было строить не оборону, а полноценное, яростное контрнаступление. Я взяла свой черный блокнот и дорогую капиллярную ручку, которая писала с шелковым, почти неслышным шипением. Пора было разработать исчерпывающую, многоуровневую стратегию на все случаи жизни, которая превратила бы эту жалкую угрозу в блестящую возможность.

Первым и самым вероятным я рассматривала сценарий простого примитивного блефа. Вероятность — восемьдесят процентов. Виктор не рассчитывал реально отобрать лицензию, ему отчаянно нужно было время и оперативное пространство. Он надеялся, что проверка затянется на недели, что я зароюсь с головой в бумаги, брошу активные поиски по городу, и он сможет спокойно, без моих докучливых глаз, искать настоящее завещание сам, пока я отбиваюсь от наемных юристов. Мой ответ был прост, как удар топором: имитация полного отступления. Я предоставлю все запрошенные документы, но сделаю это максимально медленно, с проволочками, буду задавать уточняющие вопросы, растяну процесс на максимальный срок, создав видимость своей полной погруженности в эту бюрократическую волокиту. А через пару дней, когда Виктор будет с нетерпением ждать первых признаков моей паники и замешательства, я организую «утечку». Ленке-француженке, самой бескорыстной и эффективной балаболке во всем Тарасове, я по секрету пожалуюсь, что вынуждена свернуть «это дурацкое, невыгодное дело с художником» из-за внезапных проблем с лицензией. Я знала ее как облупленную: через три часа это узнает весь местный бомонд, а через шесть долетит до ушей Виктора. Он должен был поверить, что его блеф сработал идеально. А пока его внимание будет приковано к моей мнимой капитуляции, я удвою, утрою усилия по поиску тайной студии в южном секторе. Его удар по мне был лучшим индикатором, что я рядом с целью, что дышу ему в затылок.