Книга Наследство художника, страница 57 – Марина Серова

Я откинулась на спинку кресла, отложила ручку и закрыла глаза, дав им отдохнуть от напряжения. В голове выстроилась четкая, жесткая, как стальная балка, конструкция из возможностей, контрходов и запасных выходов. Чувство опустошенности от осознания нависшей угрозы боролось с чувством глубокого, почти извращенного удовлетворения. Вот она, истинная цена моей свободы. Цена права быть той, кто я есть. Сидеть в дорогом кашемировом костюме в центре Тарасова и продумывать, как обойти алчного, могущественного наследника, используя в качестве пешек бездомных, полицейских, светских львиц и наемных юристов. Быть стервой — это не диагноз, не оскорбление. Это профессия. Высшая лига. И, черт возьми, мне нравилась эта игра. Эта сложная, многоуровневая, смертельно опасная шахматная партия, где фигурами были живые люди с их страхами, амбициями и бездонной жадностью.

Но одной моей воли, хитрости и моих магических костей было категорически недостаточно. Юридический щит, настоящий, непробиваемый, нельзя было сплести из одной лишь интуиции и циничного расчета. Его нужно было выковать из связей, из знаний, из репутации, которые были на несколько порядков выше, чем у тех наемных громил из «Фемиды и Партнеров». Мне нужен был свой человек в этой системе. Не просто друг, как Кирьянов, который помогал по-приятельски, по старой памяти. Нет. Мне нужен был союзник. Холодный, расчетливый, умный, как черт, адвокат, который понимал бы меня с полуслова, с полувзгляда и был готов работать на самой грани, а то и за гранью. Который видел бы в этой истории не просто очередное дело, а вызов. Интеллектуальный, азартный и денежный.

Андрей Мельников. Его имя всплыло в моем сознании как единственно возможный, идеальный вариант. Наш последний разговор несколько лет назад был… насыщенным, полным недосказанности и взаимных упреков. И закончился он не на самой дружеской и теплой ноте. Но он был гением корпоративного права, настоящим волкодавом в мире юридических баталий и обладал той репутацией, перед которой меркли и блекли все «Фемиды» города. Он знал все мои скелеты в шкафу, а я — его. Эта взаимная осведомленность делала нас идеальными, хоть и опасными, партнерами для предстоящей атаки. Мне был нужен не его совет. Мне был нужен его цинизм, его связи, его безжалостный, как бритва, интеллект, обернутый в безупречный, с иголочки, юридический щит.

Я открыла глаза и потянулась за телефоном. Официальное письмо лежало передо мной, как вызов, как перчатка, брошенная к моим ногам. Четыре сценария были готовы, проработаны до мелочей. Пора было запускать в работу первый из них и активно, без промедления, готовить почву для второго, самого надежного.

— Пора навестить старого друга, — тихо, но четко произнесла я в гробовую тишину квартиры. — Мне нужен не его совет. Мне нужна тяжелая, высокоточная, юридическая артиллерия.

Я взяла телефон в руки. Экран холодно блеснул в утреннем свете. Опасность была более чем реальна, она уже стучалась в мою дверь. Но вместо страха я чувствовала лишь холодную концентрацию и готовность к бою. Щит был найден. Оставалось только взять его в руки и двинуться вперед, навстречу Виктору.

Собираясь к Андрею, я стояла перед гардеробом с чувством, сравнимым разве что с выбором оружия для дуэли или составлением ядерного кода. Это был не просто подбор одежды — это была разработка тактики, тонкой и многослойной, как паутина. Надеть броню «пьяного шоколада» было бы слишком агрессивно, прямой вызов, на который его адвокатская натура могла среагировать отторжением. Явиться в «униформе аналитика» — слишком отстраненно и невыразительно, что могло быть воспринято как слабость. Мне нужен был тонкий, почти ювелирный баланс между силой и уязвимостью, между статусом и просьбой о помощи, между «я сама всего добилась» и «только ты можешь мне помочь». Мой выбор после двадцати минут тактического анализа содержимого шкафа пал на платье-футляр цвета слоновой кости — безупречного кроя, подчеркивающего каждую линию, но лишенного вызывающей яркости, цвета благородной сдержанности. Поверх — бежевый тренч, который я набросила на плечи, не продевая руки в рукава. Этот жест создавал иллюзию легкой, почти интимной небрежности, будто я только что заскочила между важными встречами, сбросив на бегу пальто. Туфли-лодочки на каблуке, достаточно высоком, чтобы добавить роста и уверенности, но не настолько, чтобы выглядеть как откровенное оружие соблазна. И миниатюрные жемчужные сережки — намек на классическую, вневременную элегантность, а не на показную, кричащую роскошь. Весь ансамбль был идеальным «троянским конем». Он без единого слова сообщал: «Я успешна, я состоятельна, я из твоего круга, я знаю цену вещам и людям. Но сейчас мне нужен именно твой совет, твоя защита». Он скрывал сталь лезвия под шелковой бежево-слоновой оболочкой, оставляя Андрею приятную, лестную иллюзию, что именно он, сильный и могущественный, приходит на помощь старой, все еще привлекательной подруге, попавшей в затруднительное положение. Это был спектакль, где костюм был ключевой репликой.