Книга Наследство художника, страница 58 – Марина Серова

Я ехала через центр Тарасова, и город проплывал за стеклом, как декорация к моему маленькому, но жизненно важному спектаклю. Яркие вывески бутиков, сонные коты на подоконниках старых, облупленных особняков, спешащие по своим мелким делам прохожие — весь этот живой, дышащий организм был лишь фоном для моей миссии. Я мысленно прокручивала образ Андрея Мельникова, сканируя его, как сложное устройство с устаревшим, но все еще работающим паролем. Студенческие годы… Он был самым амбициозным, самым «голодным» на нашем потоке. Худощавый, с горящими, почти фанатичными глазами и неуемной, всепоглощающей жаждой признания, успеха, денег. И он был влюблен в меня. Глупо, безнадежно, по-юношески восторженно, как это бывает в двадцать лет, когда каждая девушка кажется богиней, сошедшей с пьедестала. Я никогда не отвечала ему взаимностью, но и не отталкивала резко, инстинктивно понимая, что его обожание — это удобный инструмент, рычаг, который можно использовать для решения мелких учебных проблем или для поднятия самооценки в дождливый день. Сейчас он был успешным, состоявшимся адвокатом, владельцем собственной конторы с громким именем. Но я была почти на сто процентов уверена, что за этим глянцевым дорогим фасадом скрывалась та же самая неутоленная потребность — в признании, в азарте, в том, чтобы чувствовать себя не просто высокооплачиваемым клерком, перебирающим корпоративные бумаги, а участником чего-то настоящего, рискованного, пахнущего не деньгами, а страстью. Его жизнь, вероятно, превратилась в предсказуемую рутину дорогих костюмов, совещаний и отпусков на Бали. Мое дело, пахнущее скандалом, миллионным наследством, призраком знаменитого художника, юридическим риском и намеком на криминал, было для него шансом снова почувствовать вкус настоящей, не симулированной игры. Я была готова предложить ему этот вкус, эту инъекцию адреналина в обмен на его юридический иммунитет.

Его офис располагался в одном из новейших бизнес-центров: стеклянно-стальная башня, слепяще блестевшая под лучами бледного осеннего солнца. Внутри царила стерильная, дорогая, купленная за большие деньги тишина, нарушаемая лишь тихим, почти неощутимым гулом системы кондиционирования и приглушенными шагами по идеальному ковру. Меня провели через зал ожидания с дизайнерскими креслами, в которых никто не сидел, и встретили у лифта ассистенткой, чья улыбка была такой же безупречной, отточенной и безжизненной, как и весь этот интерьер.

Андрей ждал меня в своем кабинете. Он поднялся из-за массивного стола из глянцевого темного дерева, и я провела моментальный, за долю секунды, психологический сканер. Дорогой, безупречно сидящий костюм-тройка, будто вторая кожа. Идеально, с математической точностью завязанный галстук, часы на запястье, бросающие на стол дорогие блики. Он заметно располнел, в его движениях появилась уверенная, немного тяжелая, властная плавность человека, привыкшего, что его слова — закон. Но глаза… глаза остались прежними — умными, проницательными, гипнотизирующими, и в их глубине, за слоем профессиональной сдержанности, все еще теплился, нет, даже горел тот самый огонек, который зажигался при моем появлении двадцать лет назад. Он стал жестче, дороже, отполированнее, оброс защитными слоями. Но в основе своей, в самой своей сердцевине, он все еще был «моим мальчиком», тем самым амбициозным студентом, который смотрел на меня как на недостижимый, волшебный идеал.