Книга Наследство художника, страница 94 – Марина Серова

Я только что закончила фиксировать ногу Анне, когда за спиной послышался стон. Не тот тихий, полный боли стон, что издавала Анна, а грубый, злой, полный ярости и недоумения. Виктор приходил в себя.

— Ты… ты сумасшедшая… — прохрипел он, с трудом поднимаясь на локти. Его взгляд был мутным, но уже загорался знакомым огнем алчности, когда он увидел «Картину Смерти», все еще стоявшую на мольберте нетронутой. — Я тебя уничтожу… Все равно все мое…

Он поднялся, пошатываясь, игнорируя боль в ноге, игнорируя нас, игнорируя все на свете, кроме этого проклятого холста. Его мир сузился до одного объекта вожделения. С неожиданной для только что очнувшегося человека ловкостью он рванул к картине, схватил ее за раму и, прижимая к груди, как ребенка, бросился к выходу.

— Я победил! — Его голос, хриплый и срывающийся, эхом разнесся по пустому цеху. — Слышишь, сыщица? Я ее забрал! Все кончено! Ты проиграла!

Я не обернулась. Продолжая аккуратно поправлять свернутый плащ под ногой Анны, я убедилась, что положение достаточно устойчивое, чтобы минимизировать боль.

Вот он, главный парадокс человеческой натуры, особенно той ее разновидности, что одержима жаждой обладания. Алчность — лучший анестетик, мощнее любого морфина. Она способна заглушить боль, подавить инстинкт самосохранения и заставить тело, только что лежавшее без сознания, совершать рывки, достойные олимпийского спринтера. Этот самообман поражал меня своей абсолютной, почти религиозной силой. Виктор искренне верил, что, завладев куском холста в резной раме, он уже победил. Он не видел, что картина в его руках — это не трофей, а доказательство, не приз, а ошейник, который он надевает на себя своими же руками. Его ослепление было настолько полным, что он принял финальную фазу моего плана за свой триумф. В этом и заключалась идеальная ловушка — позволить врагу самому загнать себя в угол, дав ему иллюзию победы.

— Ну что, молчишь? — яростно крикнул он, уже стоя у выхода и тяжело дыша. — Признай же! Скажи, что я тебя сделал!

Я наконец подняла на него взгляд, но не для того, чтобы вступить в полемику. Мой взгляд был пустым, скользящим, каким смотрят на мебель или на надоедливую муху. Я увидела его разгоряченное, перекошенное злобой лицо, его побелевшие костяшки пальцев, впившиеся в раму, его дорогой, но теперь испачканный пылью и паутиной костюм. И снова опустила глаза, проверив пульс у Анны. Он был частым, но ровным. Хорошо.

Его логика действий в этот момент была прозрачна, как стеклышко. Ему было мало украсть картину и сбежать. Ему отчаянно, до судорог в душе, нужно было мое признание. Ему требовалось увидеть в моих глазах поражение, отчаяние, злость — любое подтверждение того, что его победа состоялась и была замечена тем, кого он считал достойным противником. Но, получая абсолютный игнор, он сталкивался с вакуумом, который его психика не могла обработать. Его ярость была вызвана не сопротивлением, а отсутствием реакции. Он кричал в пустоту, и эхо его собственного голоса возвращалось к нему единственным ответом. Это было хуже любого оскорбления, потому что ставило под сомнение саму значимость его персоны и его «триумфа». Он был для меня пустым местом, и это осознание ошеломило его сильнее любого удара.