Книга Дело о морском дьяволе, страница 38 – Василий Щепетнев

— Следят за хозяйством, масла не жалеют, — добавил Лазарь шепотом, и в этом шепоте слышалось странное, почти похотливое удовлетворение мастера, оценивающего чужую, но качественную работу.

Арехин замер на пороге. Оттуда, из-за двери, тянуло не садовой сыростью, а другим, чужим воздухом — стерильным, холодным, с лёгкой нотой йода, формалина и чего-то сладковато-приторного, от чего непроизвольно сводило желудок. Запах больницы. Запах лаборатории. Запах, не обещающий ничего хорошего.

— Неужели внутри нет охраны? — спросил он, и его голос, казалось, поглотила эта новая, беззвучная темнота.

Лазарь фыркнул, коротко и презрительно.

— Все люди на яхте, в заливе. У Сальватора не так уж и много доверенных слуг. Говорят, он не любит, когда за ним наблюдают. Остался один старик, сторож, но он и подслеповат, и глуховат, а, главное… — Лазарь сделал выразительную паузу, и Арехин мысленно её заполнил. — А, главное, очень любит огненную воду. И сегодня, после того как хозяин отбыл на яхту, ему, наверное, перепала не одна чарка. Спит сейчас беспробудно, как сурок. Или как покойник.

Они шагнули вовнутрь, прикрыли дверь, отрезая обратный путь. Точнее, путь оставался, но психологически чувствовалось, будто они вошли в логово какого-то огромного, спящего чудовища. Дорожки здесь были выложены желтым кирпичом, растения — подстриженные, геометрически правильные. И над всем этим аргентинская луна, куда ярче российской. Нет, и российская светит отлично в ясную зимнюю ночь, когда весь мир накрыт белым, чистым снегом. Но здесь снега не было и никогда не будет. Здесь климат иной. Теплый, влажный, благоприятный для роста не только пальм, но и для иных, более странных вещей.

Лунный свет был настолько ярок, что отбрасывал чёрные, как уголь, резкие тени, превращая мир в негатив фотографии.

— Куда вы меня ведёте, Лазарь? — спросил Арехин.

— Недалеко. Совсем недалеко. Туда, где Сальватор держит свои самые… трогательные создания, — ответил Лазарь.

Они вышли на небольшую круглую площадку, и перед ними открылся пруд. Не очень большой, искусственный, с правильными берегами. В России у помещиков средней руки в таких прудах водились лещи, жирные судаки, а пуще всего — караси, глупая и плодовитая рыба. Захочет барин ухи, пошлёт пару мужичков с бреднем — и готово! Но здесь вода была не мутной и тёплой, а чёрной, маслянистой и неподвижной, как расплавленный обсидиан. На её поверхности не было ни кувшинок, ни ряски. Ничего живого. Только отражение луны — холодный, слепой глаз.

— Мы пришли! — негромко, но очень чётко сказал Лазарь, и в его голосе прозвучала та же торжественность, с которой фокусник представляет самый диковинный трюк.

И тогда на поверхности пруда что-то произошло. Лунная дорожка задрожала, распалась на кривые. И одна за другой, медленно, без единого всплеска, показались три головы. Небольшие. Гладкие. С мокрыми, тёмными прядями волос, прилипшими ко лбу и щекам. Похоже, детские.

— Знакомьтесь, Арехин, — почти шёпотом произнёс Лазарь, и его губы растянулись в улыбке, лишённой всякой теплоты. — Это ихтиандры. Люди-рыбы. Живое, дышащее творение доктора Сальватора. Его гордость и его проклятие, я думаю.

Головы, не мигая, смотрели на них огромными, тёмными глазами, в которых лунный свет отражался пустыми бликами. Потом, словно по команде, они стали быстро приближаться к берегу. Движения были плавными, неестественно скользящими. Минута — и существа вышли на мелководье, а затем и на берег, усыпанный галькой.