Книга В тени скалы, страница 91 – Ирина Дегтярева

Но Ясем ошибался в одном. Идейность, под которой он подразумевал ненависть к арабам и к власти Саддама Хусейна, не исчезла из сознания Мусы Руби, она видоизменилась не сразу, не в Багдаде. А когда он вернулся в Тель-Авив с промытыми Тареком мозгами, то стал глядеть по сторонам и интерпретировать все происходящее иначе. Он начал подсмеиваться над тем, что говорят по телевизору политики, и, напротив, ловил каждое слово тех, чьи выступления шли вразрез с общей линией политики Израиля. Правда, в этом он усердствовал узконаправленно: арабский вопрос и вопрос с палестинскими территориями – вот что его волновало по-настоящему.

Руби не любил хамасовцев, зная большинство из них по досье, находящимся либо в Моссаде, либо в Шин-бет. Многие из них были предателями. Но Руби как никто знал цену такому предательству и методы, которыми получалось вытрясти из людей согласие на сотрудничество. Даже когда речь шла о предательстве в высших эшелонах ХАМАС, подразумевалась не деликатная и хитрая игра контрразведки. Грубая сила и шантаж действовали куда эффективнее. Лесть и деликатность присутствовали после, когда человек был сломлен физически и угрозами его близким.

Руби не являлся сторонником движения ХАМАС или «Исламского палестинского джихада», но не видел альтернативы, осознавая притязания палестинцев на возврат земель. Правда, как человек рассудочный и обстоятельный, он не мог быть уверен в том, что, получив обратно свое, палестинцы сектора Газа, стимулируемые извне деньгами и оружием, не захотят пойти дальше и изгнать израильтян совсем, что и прописано в Хартии ХАМАС.

Понимая бесчеловечность поведения Израиля по отношению к палестинцам, Руби все же не видел с их стороны силы, способной действовать абсолютно объективно и адекватно. Затем в рассуждениях Руби стал зарождаться червь сомнения о причинах отсутствия этой объективности. Если к кому-нибудь изо дня в день приходить и бить его по голове, говоря, что это для того лишь, чтобы ему в голову не закрались крамольные мысли и он не возжелал агрессии, то подобные «крамольные» мысли засядут в мозгах избитого накрепко.

Когда Руби находился в Ашкелоне (а тут он проводил много времени), и если завывала «Цева адом» ночью или на рассвете, частенько приходилось опасаться за свою жизнь и за жизни мирных горожан. Однако Руби хватало воображения понимать, что схожие чувства испытывают и по ту сторону границы, где нет «Железного купола»… Он не видел принципиальных отличий в том, как погибать, осознавая себя евреем или арабом.

…Тарек уединился с Тахиром. Вместе с Руби они перенесли его в кормовую каюту, где были койки на двоих. Точно такая же каюта находилась и на носу яхты. В центре располагалось что-то вроде кают-компании – салон, совмещенный с камбузом. Тут буквой «П» стоял белый диван напротив телевизора, висящего на переборке.

Вот уже часа два Руби пялился в экран телевизора, благо электричество на яхту брали с пирса, а не за счет собственного топлива, и пытался заглушить монотонный голос Тарека. Руби не слишком хотелось знать, о чем он там толкует с пленником. Тахир уже мог говорить, но отчего-то слышался только голос Тарека. Слов Руби не различал, но его удивила тональность, не угрожающая, а вроде как грустная.

По телевизору сообщали в новостях о возобновлении боев в Бейт-Хануне и Саджани. Хамасовцы отвечали обстрелами территории Израиля, одна из ракет упала в полутора километрах от аэропорта Бен-Гуриона. Уже погибли тридцать офицеров и солдат Израиля. Из сектора приходили сообщения о гибели более шестисот человек и о четырех тысячах раненых.