Книга По острым камням, страница 77 – Ирина Дегтярева

Но это просто обстановка в ее окружении способствовала такому восхвалению его. Захиду пели гимны все, начиная с матери, брата, коллег, приходивших в гости, кончая прислугой и продавцами в близлежащих магазинах, преисполненными гордости, когда к ним заходили члены семьи Захида. Это всегда было в Ираке, может, со времен английского хозяйствования в их стране — тут превозносились сперва англичане и они же глухо ненавиделись в разговорах дома и во дворе, затем восхвалялись те, кто смог стать доверенными лицами англичан и вообще иностранцев, затем чиновники Саддама и люди образованные.

Бедуины, а у них в крови оставалось это, кочевое, племенное, сидевшее в подкорке, уважали людей образованных. Бывшие изначально язычниками бедуины отличались идолопоклонничеством. Находясь в Тикрите у родственников, Джанант, чувствуя родство с бедуинами, с их традициями, нашла старуху из их родни, у которой на лице были нанесены ритуальные татуировки и упросила сделать ей похожие на запястье. Девчонке исполнилось тринадцать лет, и она испытывала горячее желание самоутвердиться, будучи подавленной дома, в семье, да и в школе. Нет, у нее и мыслей не было о бунтарстве, ничего подобного феминистским настроениям, просто хотелось чего-то романтического, неизведанного, наверное потому, что дома была слишком большая библиотека, доступная ей, и отнюдь не богословские трактаты, а французская и английская классика. Отчасти романтическим настроем было обусловлено и ее увлечение медициной, хотя она долго считала это греховным занятием для девушки и вообще для мусульманки.

За татуировки ее избил отец, когда увидел. Но хотя бы не заставил их свести. Они от духов и сглаза, считалось, что обеспечивают защиту на войне. В тринадцать лет она уже думала о войне, мечтала о ней, ей хотелось быть героиней. Пять лет как окончилась ирано-иракская война. Истории, фильмы, рассказы ветеранов, — все это будоражило воображение. Тогда ей было тринадцать…

Ныне Джанант на грани того, чтобы стать предателем своего народа, отнюдь не героиней.

Если речь только о том, насколько она осведомлена о работе отца с американцами, насколько сама вовлечена в процесс, то Макин от нее ничего не добьется. И что тогда? Ее ликвидируют? Как это будет? Может, единственный шанс остаться честной, принципиальной — покончить самоубийством и по возможности утянуть за собой как можно больше врагов, неверных… Раздобыть бы гранату. Усыпить бдительность своего стража и взорваться хотя бы с ним вместе… Но назвать его неверным после того, как вместе с ним совершила салят, как-то язык не поворачивается.

Джанант кусала край подушки, даже не замечая этого. Она раскраснелась, бледность ушла, она пыталась вызвать в своей душе пламенную ярость, чтобы вспыхнуло религиозное пламя, сжигая ее изнутри, позволяя не боятся пламени извне, которое поглотит ее во время взрыва гранаты. Но тоненькое, холодное, как течение по ногам у самого дна, когда в детстве купалась в Тигре, чувство противоречия уже возникло, растеклось по жилам ручейками сомнений, делая тело ватным и безвольным.

«Во-первых, я не смогу раздобыть гранату. Этот шайтан слишком опытен и осторожен. Во-вторых, никто не узнает о моей гибели». Она одернула себя, что это не имеет значения, ведь поступок будет совершен не ради славы и тут речь не идет о тщеславии в принципе. Однако показалось бессмысленным совершать поступок, наверняка зная, что о нем не будет известно никому из близких и знакомых. «Героизм хорош тогда, когда на его основе можно будет привлечь новых бойцов в ряды ДАИШ и популяризовать то, чем мы занимаемся», — этим она обосновала для себя свои опасения и сомнения. Все должно иметь смысл. Умереть просто так ей не хотелось. Лучше выждать удобный момент, когда ее героизм обретет этот самый смысл.