Книга Создатель злодейки. Том 2, страница 111 – Sol Leesu

— Линда тоже знает, что день откатывается, да? Ты ему сказал? Или он сам догадался?

Стоило мне попытаться копнуть глубже, как Василий тут же отвел взгляд и принялся дергать половицы.

Я спокойно смотрела на его детское поведение, а потом легонько щелкнула пальцем по его лбу. Василий дернулся, широко раскрыв глаза, и схватился за лоб:

— Э?..

Он едва выдавил: «К-как…», – и я решительно сказала:

— Когда с тобой разговаривают, нужно смотреть собеседнику в глаза.

— Ы-ы-ы…

Все еще в ступоре, он послушно поднял голову и протянул ко мне руку. Судя по тому, как он дернулся, ему хотелось проверить, действительно ли то, что произошло, было реальностью, но я холодно уклонилась. Василий тут же сделал мученическое лицо.

— Если тебе задают вопрос, надо ответить так, чтобы не ставить собеседника в неловкое положение.

Он помялся еще немного, а потом, видимо решив, что все будет в порядке, нехотя ответил:

— Про откат дня Линда знал и до того, как я сказал.

Я так и думала.

Значит, о временной петле знают Киллиан, Василий и Линда. Их объединяет то, что в романе они были настолько второстепенными фигурами, что даже до уровня массовки недотягивали. Ни одной внятной реплики. Хотя при всей скудности речи, роли у них довольно большие.

«Роли злодеев».

Колдовство оттеняло злодейскую сущность Айлы, а подполье, по сути, было одним из столпов зла, чем-то вроде финального босса.

Почему же именно эти персонажи сообразили, что такое временная петля?

«Ничего не понимаю».

Цель в том, чтобы все злодеи мира собрались вокруг меня? Поскольку Айла – главная антагонистка в романе, цикл как бы кричит: «Эй, все злодеи, сюда, сюда!»

Пока я внутренне возмущалась, Василий, который уже какое-то время нервно сновал вокруг, как щенок, у которого зудели задние лапы, спросил:

— Ты тоже колдунья?

— Нет.

— Тогда кто вообще?

Просто на меня не действует магия. Но если начну объяснять про «божественную энергию» и прочее, поймет ли он хоть что-нибудь?

Вместо десятка слов я молча протянула ему правую ладонь. Василий на миг удивленно дернулся, а потом положил свою дрожащую руку поверх моей.

— Правда совсем ничего не чувствуешь?

— Ага, совсем.

Василий дернул пальцами, потом медленно переплел их с моими и крепко сжал. Хоть он и молод, но все-таки парень, поэтому его большая ладонь легко накрыла мою.

«Это у тебя рука или наждачная бумага».

На самом деле я удивилась по другой причине. Его шершавые до безобразия руки не вязались с изящным, красивым лицом. Они слишком откровенно свидетельствовали о том, как он жил и чем занимался до сих пор… Вся его жизнь была в них будто выгравирована.

— Теплая…

Он пробормотал это так, словно впервые в жизни ощутил чужое тепло. Золотые глаза, дрожащие вместе с растерянным взглядом, сияли, наполненные искренним восхищением.

— Мягкая. Кажется, вот-вот сломается.

Это потому, что ты вообще не контролируешь силу и жмешь так, будто собираешься мне кисть раскрошить, сопляк. Если бы у меня не было божественной силы, пальцы уже захрустели бы.

Я как раз открыла рот, чтобы сказать что-нибудь по этому поводу. Но Киллиан вдруг разом разжал наши сцепленные руки и самым ласковым тоном на свете поинтересовался:

— Руку снова отрезать?

— …

До чего мило.

Я тихонько высвободила кисть. Казалось, что он злится из-за того, что Василий причинил мне боль, но вообще все выглядело так, будто его куда больше раздражало, что он держал меня за руку.