Книга Добиться недотрогу, страница 13 – Екатерина Мордвинцева

На мгновение у меня возникло дикое, почти ребяческое желание. Выложить всё. Рассказать про Завьялова, стоящего в переулке, про его серое от страха лицо, про дочь, про эту тошнотворную смесь жалости и расчёта, которая теперь клокотала у меня внутри. Про то, что даже здесь, в своём клубе, среди своих, я чувствую себя немного грязно.

Но я сдержался. Показать Марине слабину — всё равно что бросить окровавленный кусок мяса в вольер к хищнице. Она не успокоит, не поймёт. Она воспользуется. Она увидит в этом возможность втереться, «поддержать», закрепиться.

— Всё нормально, — сказал я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. Я даже сделал слабую попытку улыбнуться. — Просто жизнь на работе подкинула сегодня не самых приятных сюрпризов. Дела, знаешь ли. Ничего смертельного.

— А, дела… — она протянула это слово, и в её глазах мелькнуло разочарование, быстро прикрытое новой волной слащавой заботы. Её рука легла мне на плечо, пальцы начали совершать мелкие, круговые поглаживающие движения через ткань рубашки. — Если что-то нужно, Никит, ты же знаешь… Я всегда могу помочь. Всегда. Для тебя — на всё готова.

Её улыбка в этот момент действительно была наполнена теплом. Искусственным, как свет от диммера, но способным на секунду обмануть. И в эту секунду до меня дошло что-то простое и грустное. Может быть, не всё в этой жизни решается деньгами, связями или силой. Иногда человеку, даже такому как я, который привык быть щитом и решением для всех, нужно всего лишь понять, что он не одинок в своей усталости. Что кто-то видит не бету, не владельца клуба, а просто Никиту, у которого тоже может болеть голова от проблем. Пусть даже этот «кто-то» — Марина с её далеко идущими планами.

Но это мимолётное, почти философское озарение было немедленно сметено физической реальностью. Её прикосновение. Ладонь на моём плече. Поглаживания. Сначала они казались просто жестом утешения, но почти сразу в них проявился иной, хорошо знакомый оттенок. Собственнический. Ищущий. Претендующий.

От этого прикосновения стало резко, до дрожи неприятно. Не как от угрозы, а как от чего-то липкого, назойливого, нарушающего личные границы. Волк внутри заурчал предостерегающе, не потому что она была опасна, а потому что она вторгалась. Моя собственная человеческая часть среагировала не менее бурно — по спине пробежали мурашки отвращения. Я не раздумывая, резким движением плеча сбросил её руку.

— Никит! — в её голосе прозвучала неподдельная обида, смешанная с кокетливым упрёком. Она призывно облизнула свои искусственно увеличенные губы, сделав это так театрально, что у меня внутри всё перекосилось. — Ну зачем ты так? Ты же прекрасно знаешь, что я ради тебя… на всё готова. Абсолютно на всё.

В её словах был прямой, неприкрытый намёк. Он висел в воздухе между нами, густой и нездоровый, как её парфюм. Всё её «сочувствие» испарилось, обнажив привычную, наждачную настойчивость.

— А мне всё не надо! — отрезал я, и мой голос прозвучал грубее, чем я планировал. В нём прорвалось всё накопленное за день раздражение: и на Царева, и на Коршунова (о чём я лишь смутно догадывался через связь с Настей, но чувствовал как общий фон раздрая), и на эту грязную сделку в переулке, и теперь — на это притворное, удушающее внимание.