Книга Добиться недотрогу, страница 4 – Екатерина Мордвинцева

Чувствовала, как всегда, кожей: сегодня мне достанется «по самые помидоры», как любила говорить моя бабушка. Достанется так, что потом весь вечер будет тошнить от беспомощной злости.

Я резко распахнула дверь своего скромного кабинета и вышла в светлый, холодный коридор тридцатого этажа. Стекло и сталь. Блестящий пол, в котором отражались безликие потолочные светильники. Воздух, пахнущий озоном от кондиционеров и едва уловимым страхом. Я зашагала быстро, каблуки отбивали чёткий, нервный ритм по паркету. Лифт до тридцать первого, где обитало начальство, показался камерой пыток медленного подъёма.

Приёмная Петра Демидовича встретила меня гробовой тишиной. Его личная ассистентка, Маша, сидела за своим идеальным столом, и её обычно жизнерадостное лицо было бледным и напряжённым. Увидев меня, она широко раскрыла глаза и беззвучно, одними губами, произнесла: «Быстрее!»

— Он уже спрашивал о тебе, — выдохнула она, когда я поравнялась с её столом, и кивнула в сторону массивной двери из красного дерева. — Готовься. Это будет жёстко.

Я подавила желание развернуться и уйти. Куда? Обратно в детдом? В пустую съёмную квартиру? Нет у меня такого люкса, как «уволиться по-английски». За моими плечами — только я сама, кредит за курсы повышения квалификации и пятнадцать лет дружбы с Ликой, которая сейчас переживает своё личное цунами. Я сделала глубокий вдох, подняла подбородок и постучала.

— Войдите! — прорычало из-за двери.

Это был не голос, а предупреждение. Я нажала на ручку и «прошмыгнула» внутрь — именно так, ловко и незаметно, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания в первые секунды.

Кабинет Петра Демидовича был огромен и вызывающе дорог. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на дымчатый город, ковёр такой толщины, что в него можно было провалиться, и массивный стол, за которым мой шеф казался не столь внушительным, как хотелось бы ему самому. Но сейчас он не сидел. Он стоял у окна, спиной ко мне, и его плотная, квадратная фигура была напряжена, как туго натянутая тетива.

— А, Северцева! Явилась, наконец-то? — он обернулся, и его лицо, обычно отёчное и самодовольное, сейчас было красно от прилива крови. Маленькие глаза буравили меня с порога, не скрывая раздражения и презрения. — Ну, садись, садись, не стесняйся. Присаживайся поудобнее и поведай мне, какого, прости господи, хрена, мне только что полчаса выносил мозг по телефону Аркадий Валерьевич Царев?!

Он не дождался, пока я сяду. Я замерла у стула, сжимая в конвульсивно-белых пальцах свою папку-щит.

— Он грозится, — Коршунов повысил голос, подходя ко мне так близко, что я почувствовала запах его дорогого одеколона, смешанный с запахом адреналина и несварения, — расторгнуть контракт, пустить наше бюро по миру в судебных исках и лично позаботиться о том, чтобы я, Петр Коршунов, никогда больше в этой жизни не проектировал даже собачьей будки! И всё потому, по его словам, что мои сотрудники халтурят! Халтурят, Северцева! Ты слышишь это слово?!

У меня из ушей, кажется, и правда пошёл дым. Горячий, едкий, от бессильной ярости. Это Я халтурю? Я, которая последние три месяца жила этим проектом, которая засыпала и просыпалась с мыслями о криволинейных кровлях и мраморных полах для этого неадекватного сквалыги? Которая выслушивала его безумные идеи в десять вечера и рисовала эскизы в субботу? Это я халтурю?!