Книга Добиться недотрогу, страница 72 – Екатерина Мордвинцева

Пусть дерутся между собой. А я буду строить дом. И по кирпичику возводить стену между собой и этим безумием.

Никита

Небо сгустилось задолго до обеда, превратившись из осенне-прозрачного в свинцово-тяжёлое. Воздух стал влажным и неподвижным, пахнущим грозой и промокшей землёй. Волк внутри забеспокоился, чуя перемену, и я уже собирался предложить ей закончить обмеры пораньше, когда прогремел первый, сухой раскат.

Дождь обрушился не сразу. Сначала пришёл ветер — порывистый, злой, срывающий с деревьев последние листья и гоняющий по стройплощадке мусор и пыль. Потом хлынула вода. Не дождь, а настоящая стена. Видимость упала до нуля, застучало по крыше бытовки, а потом — тревожный, нарастающий гул со стороны дороги.

Через пятнадцать минут прораб, промокший до нитки, вломился внутрь:

— Никита Александрович! Подъездную размыло! Грунт поплыл, машину утянуло в кювет! Вызвали эвакуатор, но они в такую погоду… Час, не меньше. А то и два.

Я кивнул, отпустив его. В бытовке было тесно, пахло мокрой одеждой, кофе и мужским потом. Она стояла у крошечного окна, наблюдая, как потоки воды превращают наш холм в грязевой остров. Её спина была напряжена. Не от страха — от раздражения. Ещё одна помеха в её безупречно спланированной войне на истощение.

— Похоже, мы застряли, — сказал я, подходя.

Она обернулась, её лицо в тусклом свете лампы было бледным и закрытым.

— Мне нужно быть в городе к шести. У меня встреча…

— Сегодня никаких встреч, — мягко перебил я. — Даже если эвакуатор приедет быстро, дорогу нужно будет отсыпать и утрамбовать. Это дело на всю ночь.

Она сжала губы, но спорить было бессмысленно. Стихия была сильнее её воли и моих денег.

Бытовка быстро наполнилась рабочими, запах стал невыносимым. Я видел, как она морщится, стараясь дышать ртом.

— Пойдёмте, — сказал я, не спрашивая, и взял со стола два строительных фонаря.

— Куда?

— В дом. Там хотя бы просторно и нет… этого.

Она колебалась, окидывая взглядом тёплую, но душную каморку и холодную, тёмную громаду недостроя.

— Там нет ни окон, ни отопления.

— Зато есть крыша и стены. И тишина.

Она, скрепя сердце, кивнула. Я накинул на себя непромокаемый плащ, протянул ей второй. Мы выбежали под ливень и, спотыкаясь о размокшие доски и лужи, добрались до бетонного коробка будущего дома.

Внутри было, как она и говорила, холодно, сыро и пусто. Эхо гулко отдавалось от голых стен, запах бетона и свежей древесины смешивался с запахом дождя, врывавшегося в дверные и оконные проёмы, затянутые плёнкой. Но было просторно. И, что важнее, — только мы двое.

Я поставил фонари на импровизированный стол из паллет — один направил в потолок, рассеивая свет, другой оставил у ног, создавая островок теплого жёлтого света в серой мгле. Шум дождя на крыше был оглушительным, но он же создавал странное, интимное ощущение уединения.

Она стояла, съёжившись в своём плаще, и смотрела в чёрный прямоугольник будущего панорамного окна, за которым бушевала стихия. Она казалась такой маленькой и потерянной в этом огромном, пустом пространстве, которое однажды должно было стать домом по её чертежам.

— Сядьте, — сказал я, снимая плащ и стряхивая воду. — Стоять от этого не потеплеет.

Она медленно опустилась на ящик с инструментами напротив, всё так же закутанная. Я сел на другой, на расстоянии. Не слишком близко, чтобы не спугнуть. Не слишком далеко, чтобы не потерять в полумраке.