Книга Грязная подписка, страница 44 – Хантер Грейвс

— Зинка, как обычно, знает, что сказать! — хлопает по столу дядя, вытирая слезы от смеха.

Я лишь криво улыбаюсь, чувствуя, как внутри все сжимается от глухого раздражения. Мне бы ее улыбки, ее розовые волосы, ее нелепую белую шапку...

Отец, заметив мой отсутствующий взгляд, перестает смеяться. Он молча ставит свою рюмку на стол, берет меня за локоть и кивает на дверь, ведущую во двор.

— Пошли, Влад. Покурим.

Я недоверчиво смотрю на отца, но спорить не собираюсь. Сейчас мне меньше всего хочется препираться, а в его взгляде читается не просто любопытство, а что-то вроде отцовской солидарности.

Мы молча накидываем куртки, выходим на крыльцо и спускаемся на деревянную скамейку у мангала.

Сначала мы закуриваем без спеха. Я щелкаю зажигалкой, поднося огонь к сигарете, и выпускаю дым. Отец делает то же самое, глубоко затягиваясь и глядя куда-то в сторону заснеженного сада.

— Кто она? — внезапно спрашивает он, не поворачивая головы.

Я замираю, держа сигарету на весу.

— Ты про кого? — хрипло переспрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, о ком речь.

— Ты мне тут дебила не включай, — усмехается отец, стряхивая пепел на заснеженный ботинок.

— Я уже начал понимать, когда ты играешь дурачка. В детстве, ты для своей одноклассницы Ленки воровал цветы, которые я покупал твоей матери. Думал, не заметил, как клумба у дома поредела?

Это его любимая история. В другой день я бы отмахнулся, но сейчас в груди все неприятно напрягается.

— Да я, честно, не понимаю... — начинаю я, пытаясь держать лицо, но отец перебивает меня.

— Не понимаешь, потому что сам себе врешь, — чеканит он. — Вон, Николь эта... сидит, глазками хлопает, хорошая девка. А ты сидишь как в воду опущенный, будто тебя на фронт отправляют, а не на свидание. Думаешь, я не видел, как ты за столом каждые пять минут в карман лезешь?

Я молчу, чувствуя, как внутри закипает смесь злости и стыда. Отец прав, но признать это перед ним — значит расписаться в собственной слабости.

— Че, Колян, Владоса колишь? — раздается за спиной громкий, заплетающийся голос. Дядя Толик, поддатый и раскрасневшийся от домашней настойки, вываливается из дома. Он шумно хлопает дверью, кутаясь в распахнутую телогрейку, и идет к нам, оставляя на снегу глубокие следы. Только этого не хватало.

— Толян, иди сюда, — отец машет ему рукой, приглашая присоединиться.

Дядя грузно плюхается на скамейку прямо рядом со мной и по-свойски закидывает руку мне на плечо, обдавая запахом табака и застолья.

— Ну, давай, — выдает он с хитрым прищуром. — Рассказывай. Кто она?

— Да вы сговорились, что ли?! — я окончательно теряю самообладание и резко скидываю его руку. — С чего вы вообще взяли, что дело в ней?!

Оба на секунду замолкают, глядя на меня. А потом тихий морозный двор оглашается их громогласным, откровенно издевательским хохотом.

— Вот ты сам себя и сдал, сынок! — сквозь смех хлопает меня по колену отец.

Ну пиздец.

Меня раскусили, как шестнадцатилетнего пацана. Но от двух подвыпивших, тертых жизнью мужиков, воспитывавших меня с пеленок, бежать некуда.

— Раскололи, — глухо выдыхаю я, сдаваясь.

Толик с интересом базарной тетки потирает мясистые ладони, предвкушая подробности.

— И чего не поделили? Почему к нам не привел, раз так прикипел?

Потому что она иностранка. С розовой шевелюрой и дерзким макияжем. Потому что она была моим объектом, за которым я маниакально следил, пользуясь служебным положением. И потому что ей, мать вашу, всего двадцать лет.