Книга Тебя одну, страница 113 – Елена Тодорова

Оглушенный своим вожделением, я падаю еще ниже. Снимаю со Шмидт пеньюар и раздвигаю ее бедра. С трепетом трогаю пальцами. Она трясется — то зажимается, то раскрывается.

Манит.

Мать вашу… Я не должен.

Не должен, но тянет так, что все заповеди идут под откос.

Лезу к запретному плоду ртом.

Черт… Это бездействие чести при содействии похоти.

Что ж… Иногда бой сдает даже самурай.

Губы елозят по слизистой, язык протискивается в скрытые недра.

Фиалка вздрагивает и замирает. А я — нет.

Скольжу языком туда, где горячее всего… Где пульсация бьет подобно электричеству. Где волнами нарастает страсть.

Все установки летят к черту. Пробуждается звериная натура. Из глубин вымываются низменные инстинкты.

Толчок, размах, присасывание — соглашаюсь со второй натурой.

Инспектирую. Захватываю Фиалкин нектар вместе с запахом, что бьет молнией в грудь и расширяет клапаны.

Лия дергается, но я удерживаю, впиваясь сильнее. Языком и губами, а потом и пальцами. Осторожно, но настойчиво растягиваю под себя.

— Дима… — вытягивает она со стоном.

— Я соскучился, ведьма. Соскучился. Твой вкус — сакральная алхимия, — выбиваю я, теряя какую-либо сдержанность.

Сейчас почти уверен, что некто сварил всю сладость и грехи этого мира в одном тигле и наполнил этой смесью Лию Шмидт.

Она острее, чем я помню. Горче. Пошлее.

Выдержанный яд. Божественная амброзия. Благословенный порок.

Каждый взмах языка — удар по собственным нервам. И Фиалка подливает масла в огонь своей запредельной дрожью и тягучими стонами.

Бабочка — так когда-то окрестил нежность ее сердцевины. Теперь думаю, что это грозовой фронт, что сметает все на своем пути и превращает меня в руины.

Если раньше я был дилетантом и не стремился учиться, то сейчас, под воздействием ненасытной жажды, стараюсь отточить мастерство.

Позволяю ей тянуть себя за волосы, царапать плечи и закидывать на спину ноги. И когда она взрывается, не тешу себя иллюзиями, будто взял под контроль нечто неподвластное.

Я не победил. Я покорился.

— Тише, тише… — хриплю, поднимаясь, чтобы накрыть ее полностью. Покрыть как самку. Потому что моя!

И Лия, несмотря на продолжающийся оргазм, тоже этого желает. Тянется навстречу, выгибается, обнимает… Когда заполняю плавным выпадом святыню, мягко стонет.

Отдается.

Господи… Она отдается.

Я владею ею на каком-то новом заоблачном уровне.

— Моя… — повторяю без остановок, хотя в горле уже аж дерет, а за грудиной серьезно скрипит. — Фиалка… Моя…

Вперед. Назад. И снова вперед. Вхожу в Лию, разоружая ее и одновременно себя. Больше никаких войн. Только близость. Только высшая, мать вашу, идиллия.

Она помнит о просьбах, намеках… Целует меня, высасывая остатки воли. И это не борьба. Это капитуляция. Обоюдная.

Не знаю, сколько это длится.

Может, те самые пять минут. А может, вечность.

Шмидт не жалуется. Не отталкивает. Не высмеивает.

Я растягиваю не удовольствие, а единение. Двигаюсь рывками — то ускоряюсь, то замедляюсь, то совсем останавливаюсь. Лия ничего не говорит. Во время пауз еще жарче целует. Обнимает так крепко. С сильнейшей, мать вашу, потребностью.

Издаваемые нами звуки становятся обрывочными, сырыми и очень настоящими.

С меня льется пот. Жар стекает с плеч, хребта, ребер, висков... И это к лучшему — маскирует ту предательскую влагу, что выкатывается из глаз.