Книга Тебя одну, страница 153 – Елена Тодорова

Повторяю это как молитву, не позволяя себе сделать шаг назад.

Но… Прям около палаты ловлю на себе чей-то приторный взгляд.

Не сразу нахожу хозяйку.

Роза Львовна.

Улыбается так противно, что хочется выбить из этой улыбки пару зубов. Но я не позволяю испортить себе настроение. Коротко здороваюсь и устремляюсь к двери.

— Ты бы себя видела, — фальшиво щебечет эта сука, нагло преграждая мне путь. — Такая хорошая, благородная, несешь цветы… А ведь за твоей спиной плелось столько всего интересного. Сговоры, тайные встречи, целые спектакли! Ух, девочка, ты бы насладилась, если бы знала детали.

Мои пальцы стискиваются вокруг букета, словно могут выжать из стеблей яд, способный ее убить.

— Что за херню ты несешь? — я не успеваю сдержать тон.

— Ох, не так агрессивно, милая, — ее взгляд рассекает меня, будто тупым ножом. — Просто знай: не все так, как тебе показывают.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как внутри вскипает что-то черное, густое, вязкое.

Не реагируй. Не реагируй.

Я здесь не за этим. Я здесь не ради нее.

Роза Львовна продолжает улыбаться, будто играет в старую игру, где правила известны только ей.

— Что ты пытаешься сказать? — мой голос ровный, но в нем уже звенит сталь.

— Ой, девочка… — она сочувственно цокает языком, кокетливо склоняя голову набок. — Знаешь, самые громкие сцены играются за кулисами.

Мои ногти впиваются в упаковку букета.

Хватит.

Делая шаг в сторону, жестко отражаю ее взгляд.

— Ты выбрала дерьмовый момент для цирка, — отрезаю, прижимая цветы к груди и толкая, наконец, дверь.

Но ее методоточивый голос вонзается мне в спину раньше, чем та успевает захлопнуться.

— Этот ребенок не Фильфиневича. И он об этом знает.

Я рождена шаровой молнией.

© Амелия Шмидт

Меня корежит. До основания.

Но я не оглядываюсь. Не даю себе ни секунды на осознание. Просто притягиваю дверь, оставляю эту гниль с той стороны.

Белла стоит у кроватки с младенцем. Хрупкая, как фарфор, но не сломленная. Бледность придает ей почти ангельский вид. Волосы растрепаны, губы сухие, пальцы скручены на бортике, но даже так она прекрасна — с этим диковатым материнским блеском в глазах.

И с ужасом.

Она боится.

Меня.

Себя.

Той информации, что выдала старая кляча.

Я чувствую этот страх. С поразительной ясностью ощущаю, как он множится, заполняя собой все пространство.

Но не даю ему силы.

Заставляю себя улыбнуться, несмотря на то, что внутри трескаются своды и зреет буря. Тем самым подаю Белле простой сигнал: спокойствие, мир, контроль. Я не буду устраивать сцен. Мне не нужно, чтобы она металась в переживаниях и страдала.

Я слишком хорошо помню, что такое роды. Первые материнские чувства. Беспомощность осознания, что твое сердце теперь живет отдельно от тебя.

Кладу цветы на тумбочку, а мишку и остальные подарки — на кровать. Рукам без ноши становится свободно, но эта легкость, увы, никак не касается ни груди, ни сердца, ни души.

— Не бойся. Я его не трону. Никогда. Даже не посмотрю, — обещаю, сохраняя железное самообладание. — Теперь в этом нет необходимости, — смешок, что срывается после этих слов, слишком острый, чересчур рваный. Звучит почти как всхлип. Перебиваю эффект отточенной до совершенства ослепительной улыбкой, за которой не должно быть видно ни боли, ни гнева, ни пустоты. — Имею в виду, конечно, исключительно визуальное изучение. Вред причинять я и раньше не собиралась.