Книга Тебя одну, страница 7 – Елена Тодорова

Мир сжимается в черную точку, вытесняя из этой проклятой реальности все, кроме одной фамилии. Фамилии, которая в прошлом тысячелетии уничтожила меня тем же жестоким способом.

Фильфиневич.

Сценарий повторяется. Все возвращается.

Нет, Дима бы так не поступил. Он ведь знает, что это меня убьет.

Этого не может быть! Не может!

Но какой-то внутренний демон, кровожадный и ехидный, шепчет обратное: «Может. И это лишь начало!».

Я снова там. В той чертовой жизни. В том гребаном аду.

Там, где меня сломали. Где я сама ломала все вокруг, превращая предавший меня мир в руины.

В памяти вспыхивают и гаснут кадры: письмо с черными, будто угольными, словами: «Я жду ребенка от Дмитрия Эдуардовича…», беременная женщина, разгуливающая по нашему дому, словно хозяйка, крики, удары, проломленные стены, насилие, ненависть, безысходность… Боль заполняет меня с головы до пят, проникает в каждый нерв и бьется из моего тела наружу — криком, плачем, безумным смехом.

Я хочу разорвать этот проклятый замкнутый круг. Разорвать эту новую женщину. Разорвать себя.

Разнести этот мир. Уничтожить все живое. Сжечь дотла, чтобы остался один лишь пепел.

Ад начинается с меня. С моей обугленной до черноты души.

Хлопок двери отрезает меня от моего чистилища.

В ушах, словно сквозь тонны гноя, доносится голос Миры:

— Мы, конечно, чем можем помогаем… Но съемное жилье, обследования — знаешь, все это недешево. Если бы Фильфиневич хоть немного взял на себя…

Я не слушаю. Смотрю на вошедшую в гримерку Реню.

— Я боялась тебе говорить, — шепчет она, срываясь на слезы, которые я из себя так и не смогла выжать.

И уже не выжму. Потому как за Ренатой вырастает Мадам.

— Заказ на приват, Амелия. Комната номер семь, — распоряжается без каких-либо сантиментов.

Я не спрашиваю, кто тот безумец, который готов платить за танец такие бешеные деньги.

Я знаю, кто он.

Ты ведь знал, что меня это убьет!

© Амелия Шмидт

Грохот двери. Щелчок замка. И мы отрезаны от остального мира.

Очередной круг ада замкнут. Ликвидация на старте.

Атмосфера в клетке дурманящая. Плотный сценический свет топит две трети помещения в мерцающей фиолетовой взвеси, будто в растворе марганцовки. Последняя треть исчезает во мраке. Там, на кожаном диване, сидит он. Видны ноги в темных брюках — широко расставленные и расслабленные, небрежно лежащая на колене ладонь и вызывающе открытый для взгляда пах. Вторая рука вне поля зрения, но я слышу, как пальцы постукивают по обивке, задавая ритм, которому мгновенно подчиняется мое сердце.

Тук-тук... Тук-тук... Тук-тук…

Я стою неподвижно, давая себе возможность ощутить всю полноту, а следовательно, и всю тяжесть момента. Секунды растягиваются, превращаясь в вечность — вязкую и мучительную. Сама не знаю, как воздерживаюсь от того, чтобы перейти к немедленному уничтожению. Нечто неосознанное будто цепью сковывает.

Наконец, слышится уже знакомый треск ветхих механизмов — оживают динамики.

Глухое шуршание, рваное мотание, скрипучий шелест, и звуки сливаются в тонкую линию, которая плавно раскрывается в мелодию.

Первые же аккорды трека накрывают огненной волной — обжигают кожу и заставляют тело дрогнуть.

Я делаю шаг, и этот незначительный ход за миг сокращает расстояние между мной и Фильфиневичем, заставляя пространство вращаться.