Книга Тебя одну, страница 5 – Елена Тодорова

«Хватит!» — протестую мысленно, всей душой отторгая это внезапное тепло.

Не самым деликатным образом выпутываюсь из объятий. Отхожу, притворяясь, что собираюсь выбросить стаканчик. На деле же ищу пространство, чтобы вернуть себе стойкость.

Я не заслуживаю близости.

А даже если бы и заслуживала, она мне не нужна. Сердечная привязанность всегда заканчивается болью.

— Мадам использует любую возможность, лишь бы выставить все так, будто оказывает помощь, за которую ей должны быть обязаны до конца жизни, — не унимается Мира, тараторя с такой легкостью, будто это ее единственная миссия. — Но правда в том, что в «Empire Noir» уже месяц нехватка танцовщиц — с тех самых пор, как стало известно о беременности одной из девочек. Видела бы ты, какой скандал Мадам закатила!

— Прикуси язык, Мира, — резко обрывает Аврора, впиваясь в рыжую остерегающим взглядом. — Эта информация не для обсуждений.

— Я просто… — начинает было Мира, но наткнувшись на очередной строгий взгляд Авроры, замолкает.

Дверь гримерки распахивается, и, как это уже было ранее, затихают и все остальные.

На этот раз Мадам появляется в сопровождении мужчины. Высокого, статного, с той утонченной харизмой, которую дает раскормленная возрастом уверенность в себе. Впрочем, и стрижка, и идеально сидящий дорогой костюм, и массивные мужские побрякушки — часы, браслет, запонки и печатка — все в его облике подчеркивает влияние и власть.

Его хищный взгляд скользит по помещению и останавливается на мне.

— Эта девочка с первого выступления произвела фурор, — заключает он сугубо деловым тоном, обращаясь к Розе Львовне и продолжая, будто скальпелем, препарировать мое лицо. — В ней что-то есть… Какая-то смесь свежести и мистики. Это цепляет.

Когда его въедливый взгляд соскальзывает на мое практически голое тело, я вся напрягаюсь.

Сетка боди вновь становится горячей и липкой, будто отлита из расплавленного воска. А ремни портупеи, прежде просто тугие, начинают сдавливать до онемения тканей.

— Она не просто танцует, — продолжает мужчина, откровенно меня разглядывая. — Она жжет. Поджигает весь зал. О таланливых людях часто говорят «Поцелован Богом». Тут я бы сказал «Поцелованная дьяволом», — в его голосе звучит восхищение, но отдает оно не теплом одобрения, а чистым расчетом. — Дай ей лучшее время, лучшие костюмы, лучшие треки… Пусть вот этот шершавый ретро-эффект старой пленки перед проигрышем станет ее визитной карточкой. Наносите на каждую композицию. Я хочу, чтобы у мужчин, как у собаки Павлова, выработался на этот звук безусловный рефлекс. Чтобы, когда Амелия еще была за кулисами, у них от предвкушения начинались бы судороги. Чтобы они спускали в штаны, даже не видя ее.

Меня словно обливают кипятком.

Как можно рассуждать подобным образом?! Будто я вещь, инструмент, чертова функция!

Внутри меня клокочет яростное возмущение. Стискиваю зубы, чтобы не дать ему прорваться.

— Думаете, потянет, Петр Алексеевич? — в тусклых глазках Мадам вспыхивает жадный интерес.

— Она уже тянет. Эта девочка станет нашей курицей, несущей золотые яйца.

— Хм, — выдает Мадам, не отрывая от меня взгляда. — Недурно.

— И главное, — выделяет мужчина внушительно. — Сделай ее недоступной. На приват сразу ставь тройной ценник. Пусть клиенты понимают, что за нее придется побороться.