Книга Клеймо бандита, страница 127 – Любовь Попова

Толкаю Соню лицом в подушку и оттягиваю бедра назад под пронзительный крик. Но только затем, чтобы толкнуться обратно. Сильно. Жестко. До конца. И снова назад, ощущая тесные стенки каждым миллиметром ствола до звенящих яиц, до спермы, что вот-вот вырвется наружу.

Сукааа…

Башка уже не варит, не вижу границ и краев, а Сонькино остановись, мне больно действует как красная тряпка на быка. Вжимаю пальцы в бедра и просто вдалбливаюсь в узкую дырку. Сонька кричит. Я реву. Слышу сквозь рык!

— Больно! Мне больно!

Пальцы одной руки на автомате находят клитор, а похоть требует выхода. Я двигаюсь резче, знаю, что причиняю боль, но затормозить сейчас подобно смерти.

В башке такой гул, что мороз по коже, а в мыслях зверюга, который только и рычит

— Мое! Никому не отдам.

Тру клитор все чаще! Толкаюсь все грубее! Пока вдруг не слышу пронзительное:

— Захар, господи!

Вторая рука ложится на лицо, находит влажные от стекающей слюны губы и трахает рот.

Теперь ее крик приглушен, а сам я начинаю совсем не по-человечески стонать.

Сонька кусает мои губы, а я в отместку пальцы второй руки толкаю во влагалище. Трахаю. Имею. С двух сторон под вой и проклятия, пока, вдруг не чувствуя, что меня пытаются вытолкнуть с двух сторон. Сонька кончает пронзительно и ярко, громко, до звона в ушах, а я следом в пропасть падаю, чувствую, как ее тело соки из меня вытягивает.

Поднимаюсь, хочу ее в душ отнести, но она головой качает. Первая вспоминает.

— Нельзя в душ.

— Блять, тогда тебе лучше не смотреть на себя в зеркало, — хотя она даже сейчас идеальная. На ней следы меня, клеймо нестираемое и лучше быть не может.

— А ты просто скажи, что я красивая, и я не буду смотреть.

— Красивая это слишком пошло.

— А какая я тогда?

— Охуительная, Сонь, — вытираю с ее лица слюну и кровоподтеки, целую искусанные губы. Член снова дает о себе знать. — Я только хер помою и вернусь.

— Ладно, — лежит она звездой и глаза закрывает. Но быстро член ополаскиваю и возвращаюсь. Бужу ее почти сразу, долго живот глажу. — Ты просто человек — парадокс. В тебе невероятным образом сочетается грубость и нежность, жестокость и альтруизм.

— Это в тебе очки розовые говорят.

— Неееет. С тобой у меня их никогда не было, — она сама перекатывается и по животу волосами скользит. У меня дыхание перехватывает. Это я тоже буду вспоминать, как соски целовала, как дорожку языком чертила к самому лобку, как член теще мягкий в рот брала. А уж ее губы моментально делали его твердым и опасным. Она тут же взяла его целиком, а я тут же стянул ей шею пальцами, пока задыхаться не начала.

Когда мы закончили она действительно выглядела так, словно вышла из боевых действий, а я прижимал ее измученное тело к себе и давал указания.

Она головой мотает, но я требую следовать им беспрекословно. Запомнить, что не стоит не бояться, когда буду обзывать ее на суде. Не бояться, когда скажут, что умер. Не бояться, если умру на самом деле.

— Ты идиот! Не говори так!

— Всегда может что — то пойти не по плану. Я должен быть уверен, что у тебя все будет хорошо.

— Значит никто не будет знать?

— Никто не должен будет знать. Готовься с жалости с одной стороны и к ненависти с другой. Матвей точно тебя возненавидит, будет пытаться сделать плохо, но Зотов тебя защитит.