Книга Игра на инстинктах, страница 3 – Саша Кей

И тут происходит диверсия.

Полотенце начинает своё плавное, но неуклонное скольжение вниз и беспрепятственно падает на пол.

Сосед почему-то остаётся к этому факту полностью равнодушен, чего нельзя сказать обо мне.

Когда крепкие загорелые ягодицы предстают передо мной, я, не сдержав чувств, всхрюкиваю.

Мужик резко оборачивается ко мне, ослепляя своими статями.

Ибо я тут же пялюсь туда, где по моим прикидкам должны быть опухоль и отёк, если уже не мозоль.

Не, ну теперь понятно, чего девица пищала.

Я нервно облизываю губы.

Сосед же окидывает меня взглядом от макушки до пяток и хмыкает:

— Боюсь, детка, тебе ничего не светит. Ничего личного. Такая пигалица, как ты, просто лопнет.

— И в каком месте я пигалица? — булькаю я.

Никак не могу успокоиться, снова и снова переживая момент позора.

Что может быть унизительнее, чем быть отвергнутой тем, кем даже и не интересовалась?

Девки давятся от смеха.

— Фрося, — сложив руки на большом животе, дипломатично вклинивается Яна Левина, — тебя трудно назвать фигуристой. Личность у тебя, может, и масштабная, а вот телосложение — субтильное.

— Предпочитаю считать, что я изящная, — ворчу я. — И дайте подушку под задницу, я опять почти под столом сижу. Зачем такие низкие диваны делать?

Я удалась в матушку, а она из тех, про кого говорят: «Маленькая собачка и до старости щенок». Миниатюрная я, никакая не пигалица!

Вечно я терплю насмешки со стороны амбалов, начиная с брата, который ростом пошел в папу, и заканчивая ногастыми подругами. Еще и сосед туда же.

Алла Медведева не такая стерлядь, как Янка, и старается ржать не так откровенно. Даже сочувственно протягивает мне бокал просекко.

— Да тебя сжечь надо! Ведьма! — вздыхает она. — Я тут постоянно на диете, а ты кондитер, и ни одного лишнего грамма.

Да уж горячей милфой мне не быть. Ни сисек, ни задницы. Зато волосы красивые, и я гибкая.

— Перцевая, — окликает меня Сашка, — так что ты можешь рассказать нам об этом негодяе.

— Он обрезанный, — отзываюсь я.

Ну а что? Больше я о нем ничего не знаю. Ну и он везде брюнет.

Новый всплеск хохота за нашим столом привлекает внимание со стороны других посетителей. Какие-то дяденьки начинают игриво подмигивать.

— Если он еврей, — влезает со своим опытом Левина, которая теперь Бергман, — то наверняка хороший семьянин.

— Он и татарином может быть, — хмыкает Медведева.

Я закатываю глаза.

— Ну так иди и спроси у него национальность. Молодгвардейская, сто девяносто три, восемьдесят девять.

Сашка закашливается, и у нее просекко идет носом.

Девки тут же делают стойку, предчувствуя сплетню или новость.

Отплевавшись, подруга выдает:

— Я точно могу тебе сказать, что он не еврей, не татарин. И семьянином там и не пахнет.

— А ты откуда знаешь? — ерзает Левина. Беднягу, сейчас разорвет.

Да и у меня просыпается любопытство. Уж не приходилось ли стонать самой Сашке в соседней квартире.

— Я могу ошибиться в номере квартиры, конечно, — тянет она. — Но думаю, что я все-таки права. В этот дом переехал Артемьев.

Медведева и Левина синхронно присвистывают, вызывая у меня чувство иррациональной зависти. Никогда не умела свистеть.

— А он тебе член показывал? С чего ты взяла, что у него обрез? — пристаю я.

Сашка морщится.

— Козина проболталась.