Книга Дикая Ника для бандита, страница 47 – Лина Мак

А ведь остался ещё и Вова. И что станет, когда меня выпишут? Я почему-то уверена, что он приедет. Попросить, чтобы мне вернули то ружьё назад? Но ведь у меня ребёнок. И что я ему скажу потом? Сынок, прости, но твоя мать расстреливала всех налево и направо, а теперь будет сидеть?

— Да, — тихо произносит Маша, а я замечаю в её руках мобильный. — Кормит, — Маша бросает на меня взгляд, а сама начинает грызть ногти. — Ну, говори уже! — подгоняет она кого-то. — Да? Боже, слава тебе! Да, да! — пищит Маша, прикрывая рот ладошкой. — Скажу. Да, скажу.

Маша убирает мобильный в карман и поворачивается ко мне.

— Он пришёл в себя, — шепчет она, а на глазах слёзы. — Жив твой Чернобор, зараза такая.

— Да, — выдыхаю я, понимая, что в груди не хватает места, чтобы вдохнуть полноценно.

— Тяжёлый, но в сознании, а ещё возмущается, чтобы его пустили к тебе, — прыскает Маша, вытирая слёзы. — Дурак, как был им, так и остался. А ещё у него нет части уха, — смущённо добавляет Маша, а я смотрю на неё шокировано.

— Чего нет? — переспрашиваю я, прижимая к себе Давида одной рукой.

— Уха, Ник, ну что ты, не понимаешь? — вроде возмущается Маша, но как-то нервно.

— И что теперь? — не могу сообразить.

— Последняя пуля попала не в голову, а из-за того, что дёрнулась рука у Камнева, отстрелила верх уха, — Маша становится серьёзной и прямо тоном Яськи говорит сейчас. — И Яська сказала, что Богдан передал, что Давид сказал, что ты теперь его меньше любить будешь, потому что у него не хватает уха.

— Идиоты, — выдыхаю я, и меня накрывает сумасшедшей усталостью.

Должно стать легче, а у меня силы остались только на то, чтобы переложить Давидика в люльку. И я проваливаюсь в сон. Впервые за эти три дня сплю без сновидений, просыпаясь только тогда, когда Маша сама тормошит меня, чтобы покормить сына.

Любить. Что это такое? Это когда в тебе несколько пуль, а ты всё равно поднимаешься и идёшь вперёд.

Это когда ты не раздумываешь о том, что хорошо, а что плохо. Ты принимаешь решение здесь и сейчас, жертвуя всем.

Это когда ты открываешь сердце, которое, казалось бы, уже и не умеет любить. Но там, за закрытой плотно дверкой, целый мир. Сад, который погибал без того, кто эту любовь пробудил.

И даже без уха меньше любить его не смогу. Он ведь мой. Сам сказал. А я его.

Во рту такое чувство, будто из лужи пил. И это уже неделю. Чувствую себя калекой. Но живой. И Ника жива. Моя девочка.

Моя. Хотя всё равно буду наказывать, чтобы больше никогда не рисковала собой. Никогда!

Я, когда услышал её голос пять дней назад, чуть не сдох снова. Вероятно, мне нужно было пройти всё это, чтобы понять, насколько я конченый мудак и как не ценил то, что было под носом столько лет.

— Ну что ты, царь морской, как себя чувствуешь? — в палату входит Стальнов, как всегда, с довольной рожей.

Каждый день здесь. Бесит уже безмерно. Я хочу к Дикой, хочу к своему сыну.

У меня родился сын!

— Слушай, Дан, ты же можешь сделать так, чтобы меня домой отпустили, — говорю Стальнову. — Выручи.

— О нет, — ржёт он. — Тебе домой можно будет только тогда, когда врачи скажут, что ты здоров. Поверь, это ради твоего же блага. Ягодка моя первая на очереди настучать тебе по больной голове и второе ухо оторвать.

— Ой, всё, заткнись! — огрызаюсь я.