Книга За твоей спиной, страница 105 – Лина Коваль

— Хорошо, Танечка.

Молча смотрю, как она вбивает номер.

— Скажи мне, чем я могу тебе помочь? — закончив, спрашивает.

— У вас же есть телефон друга Расула?..

— Рената Булатовича? — оживляется. — Конечно. Он пообещал разузнать все об Агате и связаться со мной.

— Свяжитесь с ним сами, — быстро прошу. — Расскажите ему все. Про Расула, про то, как нас вывезли из республики, про Германа и попросите помочь.

— Я все сделаю. Я за вас переживаю, — не сдерживается, тихонько плачет.

— Не стоит, — качаю головой. — Герман — уважаемый человек, а мы привлекли к себе много внимания. Он не будет нас наказывать.

По крайней мере, он не будет делать этого так, чтобы оставались какие-то внешние доказательства его жестокости.

В Москву мы приезжаем ближе к вечеру.

Пока мужчины достают наши вещи, в спешке собранные Авророй, я осматриваю дом. Дом, в который хотела бы никогда не возвращаться.

Машины Германа нет на месте, и это радует.

Удивляюсь, когда замечаю на территории незнакомого мужчину. Он представляется охранником и говорит, что Герман Ярославович предупредил о нашем приезде, но Аврору он пустить не может. Тут же предлагает позвонить хозяину, чтобы уточнить, но я поспешно отказываюсь.

Наше прощание выходит скомканным, поэтому безболезненным. Охранник подхватывает сумки, я беру сына за руку, и мы идем к дому, пока железные автоматические ворота закрываются.

Зайдя внутрь, раздеваю Луку и, по привычке сложив наши вещи на свои места, проверяю, все ли шкафы закрыты.

Герман не любит, когда что-то не так.

Черт.

Будто ушатом ледяной воды окатывает. Безысходность какая-то. Словно и не уезжали. Привидением брожу по дому, так и не раздевшись, а Лука в силу возраста адаптируется гораздо быстрее — сразу же, как видит свои игрушки в комнате, но довольно скоро становится дерганным. Забравшись на кровать, засыпает.

Я спускаюсь на кухню и делаю себе кофе. Здесь, как в операционной, до жути стерильно и тихо.

От стука входной двери вздрагиваю. По размеренным, практически неслышным шагам узнаю Германа.

Решительно ставлю кружку на стол и перед неизбежной встречей успеваю достать из ящика со столовыми приборами кухонный нож. Прячу его за спину.

У сильного мужчины не может быть слабой женщины.

Значит, настало время быть сильной…

Насилие неистребимо хотя бы потому, что его невозможно отследить и предупредить.

Лучшие пьесы сыграны вовсе не музыкантами, а самые достойные картины написаны не художниками. Человек просто выплескивает в мир то, из чего состоят удивительно тонкие волокна его сердца.

И хорошее, и плохое…

Насилие вершит не насильник. По крайней мере, в общепринятом смысле. Не всегда насилуют страшные, изуродованные жизнью преступники, которыми мы так часто пугаем своих детей. Зло неистребимо и вечно, ведь его источают самые приличные, застегнутые на все пуговицы люди. К примеру, высококлассный, уважаемый адвокат с незапятнанной репутацией, который заходит на кухню.

Мое сердце ухает в пятки, застревает там и, сжавшись, трепыхается от страха и жалости к себе.

Я снова в своей клетке.

— Приехали, значит, — кивает Герман и кладет на стол дипломат.

Я, стараясь не дышать, подобно заправскому снайперу, слежу за каждым движением объекта и сжимаю нож за спиной.

Сняв пиджак и аккуратно повесив его на спинку стула, Салтыков садится и смотрит на меня пустыми, ничего не выражающими глазами, в которых если поначалу я и видела небо, то это быстро прошло.