Книга Дочь Атамана, страница 26 – Елена Анохина

Она говорила, и в голосе ее звенела та самая атаманская сталь, которую станичники научились узнавать и бояться. Федора Петровна смотрела на нее и впервые, может быть, видела не сноху, которую можно приструнить и поставить на место, а ту самую Варвару Корнилову, которая клала казачат на лопатки, которая рубилась с бандитами и которая сейчас, казалось, могла убить — и не поморщилась бы.

— Ты... ты... — залепетала старуха, но слова застревали в горле.

— Я, — подтвердила Варя. — И запомните, маман. Еще раз услышу от вас слово «потаскуха» — вылетите из этого дома вон. К своему Гришке. К своему Степану. А я здесь хозяйка. И не вам мне указывать.

Она развернулась и пошла прочь, оставив свекровь на крыльце — трясущуюся, белую, с открытым ртом. Федора Петровна еще долго стояла, вцепившись в перила, и не могла поверить, что это случилось. Что эта девка, которую она два месяца учила уму-разуму, посмела поднять на нее голос. Посмела угрожать. Посмела назвать себя хозяйкой.

— Антихрист, — прошептала она, крестясь. — Антихрист в юбке. Господи, спаси и сохрани. Господи, накажи гордячку.

Но в глубине души, в той темной глубине, где старухи прячут правду, которую боятся сказать вслух, она знала: Варвара права. Она, Федора Петровна, действительно сидела в подвале, когда банда жгла станицу. Она тряслась, молилась и ждала смерти. А эта девка — эта строптивая, непокорная, не носящая платка сноха — вышла с шашкой и сделала то, чего не смогли бы сделать многие мужики.

Но признать это было страшнее, чем назвать ее потаскухой. И Федора Петровна, как могла, защищалась единственным оружием, которое у нее оставалось: злым языком и праведным гневом.

К обеду о ссоре знала вся станица.

— Варька свекровь со двора выгнала! — шептались бабы у колодца.

— Да что ты? Как это?

— А так! Стояла на крыльце и грозилась: еще слово поперек — вон из дома, к мужу своему, к свекру. А сама с пленным в погребе ночи сидит.

— Ох, не к добру это. Свекровь — не чужой человек. Ее почитать надо.

— А что ее почитать, если она только языком треплет? Варька станицу спасла, а она что? В подвале сидела. Вот и вся почитай.

— Типун тебе на язык! Свекровь — святое!

— Святое, да не наше.

Споры шли, станица гудела, а Варя сидела у окна в своей светелке, смотрела на погреб и думала о том, что с каждым днем возвращаться к прежней жизни становится все труднее. Свекровь, станица, муж, который когда-нибудь вернется, — все это казалось чужим, ненастоящим. Настоящим был только он. Там, внизу, в темноте, на цепи.

Она встала, взяла кувшин с водой, краюху хлеба и пошла к погребу. Спиной чувствовала взгляды — бабы у плетней, дед Еремей на завалинке, Федора Петровна из окна. Все смотрели. Все судачили.

— Пусть смотрят, — сказала она себе. — Пусть.

Она откинула крышку и начала спускаться в темноту. И там, внизу, где пахло сыростью и полынью, где горел одинокий факел и гремела цепь, она была свободна. Свободна от станицы, от свекрови, от мужа, от всего, что делало ее чужой среди своих.

— Здравствуй, волк, — сказала она, опускаясь на земляной пол напротив Ахмата.

— Здравствуй, казачка, — ответил он. — Я слышал шум наверху. Что случилось?

— Свекровь меня потаскухой назвала, — сказала Варя, и в голосе ее прозвучала горькая усмешка.