Книга Дочь Атамана, страница 27 – Елена Анохина

— А ты? — спросил он, и в темноте его глаза блеснули.

— А я сказала, что выгоню ее из дома, если еще раз такое скажет.

Ахмат помолчал. Потом усмехнулся — той самой кривой, наглой усмешкой, от которой у Вари перехватывало дыхание.

— Сильная ты, казачка. Не каждый мужик на такое решится.

— А я не мужик, — ответила Варя. — Я — хозяйка.

Он протянул руку, коснулся ее пальцев. Кандалы звякнули, но она не отдернула ладонь.

— Хозяйка, — повторил он.

Они сидели в темноте, держась за руки, и слушали, как наверху, в станице, кипят страсти, льется злословие, рушатся старые устои. А внизу, в погребе, рождалось что-то новое — опасное, запретное, живое.

И никто из них не знал, чем это кончится. Но оба знали: назад дороги нет.

Варя считала каждую минуту, хотя запретила себе думать о нем. Она запретила себе ходить к погребу, запретила себе спускаться, запретила себе даже смотреть в ту сторону. Она приказала Марфе-ведунье носить еду пленному, а сама делала вид, что занята станичными делами — проверяла дозоры, ходила по дворам, считала запасы, говорила с людьми. Делала все, чтобы не думать.

Не помогало.

Она просыпалась по ночам от того, что ей казалось: он зовет ее. Вскакивала, босиком бежала к окну, смотрела на погреб — крышка на месте, засов заложен. Тишина. Только ветер шуршит сухой травой. Но в груди билось, колотилось, звало: иди, иди, иди.

На второй день она чуть не сорвалась. Дуняша принесла весть, что Марфа просила помощи — пленный не ест, отворачивается от миски, лежит лицом к стене и молчит. Варя стиснула зубы так, что заныли челюсти.

— Пусть Марфа сама с ним справляется, — сказала она, не глядя на Дуняшу. — Я занята.

— Варя, — Дуняша колебалась, — он же ослабнет совсем. А вдруг сбежать попробует? Или помрет?

— Не помрет, — отрезала Варя. — Не такой он. — И, спохватившись, добавила: — Выкуп за него нужен. Живым. Пусть Марфа уговаривает. Или силой кормит.

Дуняша ушла, недоуменно пожимая плечами. А Варя осталась стоять посреди горницы, сжимая и разжимая кулаки, и чувствовать, как внутри нее все горит.

На третью ночь она уже не спала вовсе. Лежала на жесткой постели, смотрела в темный потолок и слушала, как за стеной возится Федора Петровна, как где-то за околицей брехает собака, как в груди стучит сердце — гулко, требовательно, предательски.

«Я не пойду, — твердила она себе. — Не пойду. Не пойду. Позор. Стыд. Измена. Забыть. Не пойду».

Она встала, накинула бешмет, вышла во двор. Луна висела над станицей бледная, худая, как серп. Ветер стих, и холод стоял такой, что земля звенела под ногами. Варя обошла двор, проверила засов на погребе, зачем-то потрогала крышку рукой. Под пальцами было холодное дерево, железная скоба, наледь.

— Господи, — прошептала она, — помоги. Забери. Сделай так, чтобы я не думала. Не хотела. Не помнила.

Господь, видимо, был занят другими грешниками.

Она вернулась в дом, упала на постель, закуталась в одеяло и пролежала до утра, глядя в потолок и считая удары сердца. На рассвете, когда за окном зарозовело, она встала, умылась ледяной водой из ведра, оделась и пошла к Марфе.

Марфа жила на краю станицы, в хатенке, которую ей выделили беженцы. Дом был маленький, покосившийся, но чистый. На окнах — занавески, в углу — иконы, пахло травами и воском. Марфа сидела за столом, перебирала сушеные коренья и, казалось, ждала Варю.